Брынский лес
Шрифт:
— А не было ли у нее чего-нибудь на шее? — прервал, едва дыша, боярин.
— Как же!.. У пей висел на шелковом гайтане обделанный в серебро финифтяный образок с ликом преподобной великомученицы Варвары.
— Боже мой!.. Боже мой! — вскричал Куродавлев. — Это она!.. Точно она!..
— Она!.. Кто она, боярин?
— Моя крестница — дочь Кирилла Андреевича Буйносова!
— Неужели в самом деле?.. Так ее-то теперь венчают со стрелецким сотником?
— Господи Боже мой!.. Кондратий, беги!..
— Что его трудить, боярин, — прервал Денисов, указывая на окно. — Вон, посмотри, молодые-то из церкви
Обвенчаны! — завопил неистовым голосом Куродавлев.
Да, Юрий Максимович… И развенчивать их не станут: они ведь не родные. А вот, кажется, и батюшка ее изволит ехать.
Подлинно, в самое то время, как свадебный поезд, переехав через плотину, стал приближаться к господскому двору, на противоположном конце села показался длинный ряд повозок.
— Это Кирилла Андреевич, — сказал Кондратий, глядя в окно. — Точно, он!.. Вон едет впереди его летний возок, обитый красным сукном.
— Эх, жаль! — промолвил Денисов. — Не успеет принять молодых с хлебом и солью!
— Молодых! — повторил отчаянным голосом Куро-1 давлев. — Ну! снял я себе голову с плеч!.. Что мне теперь) делать?.. Что сказать Кирилле Андреевичу?.. Как показаться ему на глаза?.. Фу, батюшки!.. Смерть моя!.. Ноги не держат!.. — промолвил боярин, задыхаясь. Он опустился в кресло и закрыл руками лицо.
С полминуты продолжалось молчание. Денисов торжествовал. Он смотрел с такой радостной улыбкой, с таким наслаждением на отчаяние Куродавлева, что, казалось, в эту минуту вовсе не жалел о потере своей нареченной дочери.
— Правду ты говорил, Юрий Максимович! — промолвил он наконец. — Истинно, все наши земные помыслы прах и суета. Думал ли я, что мое доброе заплатится мне злом?.. Вот и тебе также, боярин, больно не хотелось, чтоб твоя крестница была стрельчихой, а Господь-то сделал по-Своему — да еще как!.. Ты сам снарядил ее к венцу!..
— Молчи, проклятый! — закричал боярин, вскочив с кресла. — Все это сказки, вздор, выдумки! Эта девка никогда не была дочерью Буйносова. Ты от кого-нибудь слышал, да и сплел все это нарочно, чтоб только осрамить меня и моего друта… Да нет, голубчик, не на того напал!.. Слушай, Кондратий: если как-нибудь дойдет до Кириллы Андреевича — коли кто ни есть из наших вымолвит хоть одно словечко — заикнется сказать, что этот приемыш — дочь боярина Буйносова, так я и тебя и его живым в землю закопаю!.. Слышишь?.. А, ты, господин родословный человек в сермяжном балахоне, — продолжал Куродавлев, обращаясь к Денисову, — ступай, куда хочешь, да рассказывай свои сказки, а здесь, в моем доме, чтоб сей же час и след твой простыл!.. Милости просим вон отсюда, коновод раскольничий!
— Не гони, Юрий Максимович: сам пойду! — сказал Денисов, взглянув с неизъяснимым презрением на Куродавлева. — Благодарствую тебе, боярин, за угощенье, ласковый прием и радушные проводы. Дай Господи и тебе встречать всегда таких же хлебосолов!
— Проклятый еретик! — прошептал Куродавлев, когда Денисов вышел вон. — Кондратий, прими молодых и приведи их в расписную палату.
— В расписную палату?.. Да ведь стол-то накрыт…
— Молчи и делай, что тебе приказывают!
— Слушаю, батюшка!.. Только воля твоя… не прогневайся, кормилец!.. Ведь, кажись, в самом деле…
— Дурак!.. Да разве жена какого-нибудь стрельца может быть дочерью Кириллы Андреевича…
Через несколько минут возок, обитый красным сукном, вкатил на господский двор и подъехал к крыльцу, на котором стоял уже Куродавлев. Он принял сам из возка боярина Буйносова.
Здравствуй, друг сердечный, — говорил он, обнимая Кириллу Андреевича. — Милости просим!
Где она! Где она? — промолвил дрожащим голосом старик Буйносов, вырываясь из объятий своего друга.
— Она!.. Кто она?
— Дочь моя!.. Дитя мое!..
— Тише, мой друг, — тише!.. Что ты это говоришь?.. Ведь, пожалуй, эти, дурачье, поверят!.. Войдем, любезный, в покои, войдем!.. Мы уж там потолкуем об этом…
— Чего тут толковать! — вскричал Буйносов. — Она здесь, у тебя…
— Да успокойся, Кирилла Андреевич!.. Пожалуй, пожалуй!
Куродавлев схватил под руку своего гостя, провел его через переднюю и столовую, затворил за собою все двери и, войдя с ним в первую приемную комнату, по-нашему гостиную, сказал:
— Ну вот, теперь отдохни, любезный друг, — садись!
— Да где же она?..
— Садись!.. Мы поговорим…
— Эх, Юрий Максимович!.. Да что ж, уморить, что ль, меня хочешь?
— Говорят тебе, садись!.. Не сядешь, так я тебе и отвечать не стану.
— Ну, ну, изволь!.. Вот я сижу.
— Послушай, друг сердечный, — сказал Куродавлев, садясь подле Кириллы Андреевича, — ну что толку без пути радоваться, коли, может статься, вовсе нет никакой радости?..
— Что ты говоришь!..
— Ну, да!.. Мало что нам кажется на первых порах, и так и этак, а там, как порассмотришь да порассудишь хорошенько — так ой, ой, ой!., в такой бы просак попал, что и, Господи… Вот и мне было сгоряча показалось:
— Да как не то, когда мне сейчас рассказал обо всем тот самый, кто нашел ее, вспоил и вскормил, как родную дочь!..
— А знаешь ли, кто это тебе рассказывал и что это за человек такой?.. Да ему здесь и малый ребенок ни в чем не поверит!.. Ведь это отъявленный мошенник и еретик, Андрюшка Поморянин!
— Что нужды, кто бы он ни был!
— Да и почему ты думаешь, что этот найденыш точно твоя потерянная дочь?
— Как почему?.. Он ровно пятнадцать лет тому назад нашел ее в здешнем лесу…