Бруски. Том 2
Шрифт:
— Письмо в крайком.
— Может, тебе помочь?
— Да нет, зачем же, — Кирилл смутился. — Я уже заканчиваю, — и собрал исписанные листы бумаги.
— Ну вот что. Я сейчас пойду к себе, а вы через полчасика заходите за мной, и двинемся опять в горы. На другое место — выше. Ночь сегодня хорошая — не темная и не светлая, а самая «подходявая». Слыхал? Кирилл? — И она быстро вышла.
«Ой! Огонь девка», — мелькнуло у Кирилла.
В комнату вошел Богданов и присел на диван.
— Слушай, Ждаркин, — впервые так назвал он Кирилла. — Я сегодня… Понимаешь ли?… Ну, хочу… сегодня… ей все сказать, — вдруг выпалил он
— Наверняка отказ. — И Кирилл тут же спохватился: — То есть я хочу сказать, так же нельзя. Нельзя к Фене подходить с пряником в кармане. Ты лучше как-нибудь по-другому. А предложение — это не подойдет. Это даже может ее оскорбить. Сватовство какое-то. Я уверен, что она тебя любит, но она же, ты же сам знаешь, не так смотрит на все это. — И, не зная, что говорить дальше, Кирилл стал путаться.
— Ты даешь советы, как будто я иду покупать лошадь.
— Тогда чего же ты ко мне лезешь? Валяй сам.
— Да. Я пойду. А ты часок посиди тут. Мы потом вернемся сюда. — И Богданов вышел.
«Вот и новый удар. К тому, что есть, прибавилось еще», — подумал Кирилл и долго сидел не шевелясь, все думая о том же, чувствуя себя не просто обиженным, а обойденным, оскорбленным. Иногда он намеревался подняться и бежать за Богдановым, вступить с ним в бой, напрячь все силы, всю свою ловкость, чтобы овладеть Феней. Но с места не двигался, понимая, что это будет не только подло, но гнусно, отвратительно.
«Что мы, жеребцы, что ль?»
Богданов зашел за Феней.
— А где ж Кирилл? — спросила сна.
— Он пишет письмо Стеше, — подчеркнул Богданов. — Видимо, соскучился, — еще раз подчеркнул он и подумал с отвращением: «Зачем это я?» — Но он через полчасика нагонит нас. Пойдемте-ка пока, распалим костер.
— Ага. Вот и хорошо. Пошли. Костер разведем, пока Кирилл явится. Будем плясать. Я придумала новый танец.
— Да-да-да, — сказал Богданов, а когда они взобрались на скалу и Ступили на ту самую полянку, где каждую ночь жгли костры, он задержался и, ощущая, как на спине выступает холодный пот, выговорил: — Юлай.
— Что это вы сказали? — спросила Феня. — Юлай? Это что-то такое широкое.
— Да-да-да. Хотя вовсе нет, — резко оборвал Богданов. — Юлай — это имя девушки. — Он переждал, передохнул и начал: — Мне недавно приснился сон. Присядьте, Феня, вот тут, и я вам его расскажу… Такой сон: нахожусь я далеко на севере, кругом безлюдье, скучная, застывшая, окованная морозами пустыня, суровые глыбы льда и следы белого медведя. И вот среди этой безлюдной, застывшей пустыни я один. Я один нахожусь тут уже несколько лет, может быть сотни, тысячи лет… Так давно, что я совсем не помню. Я оброс, одичал, совершенно разучился говорить. Передо мной только одна задача — мне надо прокладывать путь через пустыню, через эти льдины, через Северный полюс. И я прокладываю его. И работа эта вовсе не утомляет меня, наоборот, я иногда думаю, что бы я стал делать, если бы не эта задача. Иногда я горюю, что я одинок. Верно, временами я слышу, как позади меня, где-то еще очень далеко раздается людской гул. Это идут люди по мною расчищенному пути, и это радует меня. Они идут уже с весельем, с песнями, с радостью… — Богданов остановился и посмотрел на Феню. — Да! Да. Это очень похоже. Ваш сон, — сказала она.
— Так вот, — снова передохнул Богданов и толкнул
Богданов смолк и даже обрадовался, что рассказ вышел так удачно, а Феня вся сжалась. Богданов подумал, она еще не понимает, к чему он рассказал такой сон, и потому добавил:
— Я ей сказал: «Юлай! Если ты пойдешь со мной, то мой трудный путь будет радостным».
— А учиться я должна? — вдруг выпалила Феня. — Мне ведь еще надо выдержать испытания на инженера-металлурга.
— Конечно, это главное, — потухая, согласился Богданов.
— Ну, вот, видите, — Феня вскочила и быстро побежала вниз, точно боясь своим присутствием оскорбить Богданова.
— Все, — чуть погодя сказал Богданов.
Феня неслась с гор, ничего не видя под ногами, и ей было не только обидно, но и стыдно. Внизу, у синенького домика, она столкнулась с Кириллом и, став перед ним, как вкопанная, сказала:
— Холодно. Холодно. Я домой, домой. — Она было пошла к домику, но резко повернулась и бросила Кириллу. — Подсылаешь? Зачем? — и раздраженно добавила: — Я ему сказала: «Нет».
— «Ну, подожди, — Кирилл кинулся за ней. — А отчего ж ты такая? Ну, сказала нет… а что ж?
— Сам знаешь, — и Феня скрылась в синеньком домике, крепко хлопнув дверью.
И все, казалось, было сломано, измято и выброшено, как выбрасываются повялые, потускневшие цветы.
Богданов остался на старом месте, у потухающего костра. Феня скрылась у себя в комнате. Кирилл повернулся от гор в другую сторону, к ущельям, и стал кружить около синего домика, как на привязи, думая о Богданове, о Фене, о себе, о Стеше. Он бродил около часа, изредка взбирался на возвышенность и отсюда видел, как у потухающего костра сидит застывший Богданов, и ему было жаль его. Он хотел было подняться к нему, утешить его, сказать, что он, Кирилл, страдает не меньше его.
Но в эту минуту из синего домика кто-то вышел. А через несколько секунд рядом с Кириллом уже стояла в черном плаще Феня и, вся дрожа, говорила:
— Зачем? Зачем ты все это сделал?
Кирилл ей рассказал все, как было.
— Не мог же я его держать за фалды?
— А-а-а, — вырвалось у Фени, и она, дернув его за руку, шепнула: — Пошли. Пошли. Пусть будет что будет.
Она вела его по темным, извилистым тропам, в другую сторону от Богданова. Кирилл не сопротивлялся. Чуть погодя она сказала ему: