Брошенная
Шрифт:
Что он в ней такого увидел? Может, Марина все же зря пришла сюда в шортах? Она нервно переложила нож и вилку. Взгляд мужчины ее волновал, но совсем не так, как хотелось бы. Под его светло-карим взглядом она чувствовала себя не в своей тарелке и начинала думать, будто у нее что-то не в порядке с лицом. Или с прической. Не может же она ему просто понравиться!
Не переродилась же Марина в одночасье! Или для того, чтобы хорошо выглядеть и представлять интерес для противоположного пола, она должна была уйти от мужа?
Ведь именно из-за Михаила она перестала
Своему новому состоянию Марина противилась изо всех сил. Не хотела она, чтобы взгляд мужчины выдавал нешуточную заинтересованность… Не должна она была никому нравиться! Такая вся из себя неинтересная, кухонная дама.
Виктория сказала бы: «Опять пургу гонишь!» А еще наверняка заметила бы, что сестренка — форменная моральная мазохистка. Ее прямо-таки распирает от удовольствия вот так себя уничижать!
На самом деле Марине просто боязно. Мир чувств, который она пыталась от себя отодвинуть, непостоянен и жесток. Как стремительная горная река. Она может закружить в водовороте, а может водопадом сбросить вниз с головокружительной высоты. В этом мире слишком обнажена душа, а потому и слишком беззащитна…
Такая констатация факта привела Марину в себя. Настолько, что она перестала притворяться перед собой и спросила Тимофея:
— Вы считаете меня интересной женщиной?
Он не то чтобы замялся, но скорее постарался справиться с замешательством. Почему его ставят в тупик такие простые вопросы? Или не ставят? Ну сколько можно травить себя! Самоедство, которому не видно конца.
— Я считаю вас красивой женщиной, — просто сказал он.
Эта простота смутила ее. Марина понимала: если так и дальше пойдет, напрямую, без прелюдии, то это лишит их отношения романтического флера первых ухаживаний. Как если бы вместо того, чтобы протянуть руку для знакомства, она сразу стала бы раздеваться.
Ишь напридумывала! Если так пойдет и дальше, Марина останется без защиты, без прикрытия из собственных домыслов, а значит, ей придется принимать решения… Словом, она пыталась, как и прежде, лишь плыть по течению, но чтобы это было не слишком опасно, чтобы это течение ее слегка покачивало, а не бросало в водоворот!
«И вообще, ты еще даже официально не развелась!» — вдруг обнаружил себя внутренний голос.
«То же можно сказать и о моем муже!» — огрызнулась Марина.
Мы уходим всегда — к сожаленью, а может быть, к счастью, мы уходим всегда, и от этого нам не уйти. Мы бежим от судьбы по велению ветреной страсти, но находим судьбу на ином, незнакомом пути [3] .3
Здесь
Тимофей вдруг проговорил эти стихи, пока Марина молча копалась в себе. Она виновато посмотрела на него:
— Простите, я веду себя по меньшей мере невежливо. Чьи это стихи?
— Мои, — сказал он безо всякого жеманства и хвастовства, просто, как говорят о само собой разумеющемся. — А насчет невежливости — позвольте с вами не согласиться. Я ведь пригласил вас отдохнуть вместе со мной, а не для того, чтобы вы меня развлекали. Если вам думается в моем присутствии, это тоже хорошо.
— Чем же? — улыбнулась Марина.
— Значит, для вас во мне нет ничего раздражающего, иначе вы не могли бы уйти в себя так далеко и надолго.
— Все, все, — Марина подняла руки ладонями вперед, словно демонстрируя, что оружия у нее нет, — отдыхать так отдыхать. Ведь то, чем я занимаюсь, скорее тяжкий труд. Я пытаюсь навести порядок в доме, который перед тем разграбили бандиты. Все, что могли унести, унесли, а оставшееся разломали и разбили…
— Опять образ. Он настолько меня впечатляет, что я могу по нему восстановить всю картину: в вашей жизни произошло крушение, катастрофа без человеческих жертв, а вы думаете, что жизнь кончилась.
— Вы не правы, жертвы есть. Мой муж, например. Он умер. Правда, всего лишь для меня.
— Значит, вы вдова?
— Соломенная, — вздохнула Марина.
— Меня это устраивает, — сказал Тимофей. — Есть надежда.
— На то, что он умрет взаправду? — улыбнулась она.
— Надежда на то, что не вернется, как и положено умершим.
Марина подумала, что юмор у него достаточно тонкий, чтобы не резать ухо. В компаниях друзей Михаила их откровенные жеребячьи шутки частенько вызывали у нее содрогание. А у Тимофея… Они знакомы всего второй час, а он уже говорит о какой-то надежде. Женщине приятно это слышать.
Принесли шашлык и красное сухое вино. Марина, посмеиваясь, вынула «подарочные» помидоры, а Тимофей попросил официанта:
— Пусть на кухне порежут.
Тот хотел, по-видимому, сказать, что у них есть свои помидоры, но промолчал. Посмотрел на лица клиентов и молча отошел. Понимание было написано на лице: «Влюбленные, что с них взять?»
Но они еще не считали себя таковыми. И пока лишь смаковали чувство взаимного притяжения, незаметно перейдя на ты, и говорили о разных мелочах.
— Ты что делал среди этих камней? Плавать там, кажется, не только неудобно, но даже опасно.
— Ловил крабов… Что делала ты, и так ясно. Специально ушла подальше от людей, чтобы до них запах горелого мяса не доносился.
— Если бы не ты, я была бы точь-в-точь как этот шашлык.
Она потянула носом исходящий от шашлыка дух и почувствовала, что проголодалась. Скосила глаза на часы Тимофея — три часа пополудни, пора и пообедать!
И вспомнила еще об одном своем комплексе. До сего времени Марина стеснялась есть при других. Отчего-то получалось у нее это действо весьма неуклюже. Как-то Михаил, еще в начале их семейной жизни, заметил: