Бронзовый топор
Шрифт:
— Я — Друзилла, повелитель Блейд. Это — мой титул, не имя. Меня зовут Канаки. Друзилла — глава над всеми друсами в этой стране и в тех странах, что лежат за морем…
В первый раз на этом месте Блейд шевельнул губами, пытаясь что-то произнести. Но прохладная, надушенная рука коснулась его рта, и больше он не делал таких попыток. Теперь уже он не хотел говорить; он жаждал лишь слушать этот журчащий хрустальный голос, похожий на отзвуки небесного хорала — голос, который перечислял его грехи и отпускал их, обещал в будущем счастье, покой и наслаждение — самое величайшее наслаждение, которое он когда-либо испытывал. Блейд жил ради этого наслаждения
В тот день — он не знал, что пошли уже десятые сутки странствий, и что шторм начал стихать — она начала в обычной манере. Она произносила те же самые слова, никогда не меняющиеся, словно хотела навечно запечатлеть их в памяти раненого. Золотой медальон раскачивался перед глазами, и зрачки Блейда безучастно следили за ним. Внезапно смутное воспоминание кольнуло его; он почти понял, что жрица делает с ним. Это называлось…
Усилие разума было слишком тяжелым, и Блейд утомленно прикрыл глаза. Тонкий палец с голубым ногтем коснулся его век, приказывая им подняться. Она продолжала говорить тихим, монотонным голосом, словно читала привычную молитву:
— Ты убил жрицу друсов, повелитель Блейд. Доказательств нет, но они не нужны, когда обвиняет Друзилла. Но я не обвиняю, хотя уверена, что ты виновен. Ты убил старую жрицу в лесу, около священной поляны. За это ты заслужил смерть — смерть после мучительной пытки. Никто не спасет тебя, никто не поможет тебе, никто не укроет тебя — потому что никто не смеет бросить вызов друсам.
Но это останется нашим секретом, повелитель Блейд. Только нашим — и принцессы Талин, но она еще ребенок и не собирается вредить тебе. Никто не узнает, что ты убил жрицу друсов, и тебе не грозит ужасная кара — до тех пор, пока мы понимаем друг друга.
Блейд снова прикрыл глаза, и опять она легким касанием пальцев заставила его приподнять веки. Маленький блестящий медальон продолжал раскачиваться, притягивая его взгляд, подчиняя волю. Боль исчезла, и сейчас он плыл на волнах эйфории, предчувствуя наслаждение. Скоро… совсем скоро она кончит говорить и сделает ЭТО!
— Последнее время в Альбе были большие волнения… во всех королевствах, в доменах Беаты и Ликанто, и за проливом… А теперь в землях Вота… Нашлись люди, которые осмеливаются, впервые от начала мира, открыто поносить друсов… выступать против них. Ужасный грех, повелитель Блейд! Его нужно вытоптать с корнем!
Медальон продолжал раскачиваться словно маятник.
— Но для этого нужны воины, много воинов. Наше же владение — умы людские, чудесная власть над разумом и мыслями… Я хотела использовать Геторикса, прозванного Краснобородым, как карающую руку друсов… Но ты убил его, повелитель Блейд… и ты гораздо умнее Геторикса. Тебе и предстоит занять его место, Блейд. Видишь, я не называю тебя повелителем потому что мы будем равны, ты и я… Я стану править умами людей, ты — их телами… править силой, если нужно. Ты запомнишь это… скоро ты будешь здоров и выполнишь то, что я велю… исполнишь мои планы. Никто, кроме нас двоих, не узнает об этом… никто не узнает, что связывает нас. Ты станешь верным последователем друсов, повелитель Блейд… И, убежденный в своей правоте, сделаешь все, не сомневаясь и не испытывая нужду понять, почему ты поступаешь так, а не иначе. Ты забудешь все, что я говорила в эти дни…
Маятник медальон качался, вытягивая остатки воли.
— Ты станешь супругом принцессы Талин, если
Ее голос всегда усиливался, крепчал на последних словах Блейд, пожирая взглядом прекрасное лицо, видел, как сурово сжимаются пунцовые губы, и иногда ему чудилось, что золотой меч пронзает его грудь. Но это не имело значения. Ее молитва-заклинание близилась к концу… значит, скоро наступит миг наслаждения.
Однако в последний день Канаки добавила кое-что новое.
— Море становится спокойным, — сказала она, — корабли собираются вместе. Через день другой, когда ты почувствуешь себя много лучше, флот достигнет порта Боурн. Ты высадишься там со своими людьми и пойдешь в земли Вота. В Боурне мы расстанемся; я направлюсь на север одна и встречу тебя в королевстве Вота и все будет так, как я говорила. Но встреча наша будет тайной и тайного смысла будут полны наши слова. Хотя теперь ты рука друсов, нас не должны видеть вместе… не должны обнаружить нашу связь. Запомни это — и выполняй мои приказания, никому не открывая секрета.
Медальон качался взад и вперед, взад и вперед Блейд прикрыл глаза, зная, что пальцы ее больше не коснутся его век. Ибо наступал долгожданный миг.
Тишина. Ее нарушал лишь постепенно замирающий скрип досок корабельной обшивки; море успокаивалось, и теперь корабль мягко и плавно покачивался на волнах. Шли минуты. Затем, как обычно, он услышал ее участившееся дыхание. Оно стало хриплым и прерывистым, словно каждый глоток воздуха давался ей с огромным трудом… И Блейд, не подымая век, знал, что рот ее широко раскрыт, и голова откинута назад.
Она взяла его руку и положила меж своих бедер, слегка прижав ладонью. Пальцы Блейда ощущали трепет упругих мышц под нежной кожей и шелковистый треугольник венерина бугорка. У нее были длинные стройные ноги, их теплая округлая плоть пряталась под белой накидкой. Она плотнее сдвинула колени и склонилась над ним; теперь Блейд чувствовал ее горячее дыхание на своем виске.
В такие минуты она находила иные слова — разные, не похожие на те, которые сопровождали мерные колебания маятника-медальона.
В один из дней она сказала:
— Друсы тоже женщины!
В другой:
— Ты подобен божеству!
Сегодня она шептала что-то — так тихо, что Блейд почти ничего не слышал. Она опустилась на колени около его ложа.
— О, повелитель, если бы так можно было зачать ребенка, я хотела бы носить твое дитя!
Блейда раскачивали дурманящие волны наслаждения. К наркотическому снадобью, овладевшему его телом и волей, добавлялся сладкий яд ее губ. Он не мог сдержать лихорадочную дрожь, и его экстаз подстегнул возбуждение среброволосой жрицы. Это было колдовство, древняя чувствительная магия, и Блейд, достигнув вершины наслаждения, уже не знал, человек ли его странная возлюбленная или ведьма-суккуб, упивавшаяся его жизненной силой. Но, бесспорно, она являлась мастером в подобном виде любовного искусства — в этом он не сомневался. И когда способность мыслить опять возвращалась к нему, он думал о том, что выполняемый ею ритуал, вероятно, каким-то образом связан с религией друсов. Ибо Канаки отвергла бы иные таинства любви — даже если бы он снова был здоров и силен.