Бронепароходы

Иванов Алексей

— Смотрите на фарватер! — сердито бросил им Горецкий и склонился над воронкой переговорной трубы: — Чердаков, докладывай!..

— Плохо, господин капитан! — зашевелился голос в трубе. — Правое колесо с передачи сорвало. Под машиной фундамент треснул. Котёл потёк… И вода!

— Много воды? Быстро прибывает?

— Много, выше стлани, — прошуршала труба. — И прибывает быстро.

Роман распрямился, бессмысленно глядя в тёмный провал окна.

Судя по всему, от взрыва снаряда расклепались листы обшивки. С такими повреждениями «Боярыне» на плаву не удержаться: у речных судов трюм не делился на герметичные отсеки,

и большая дыра оказывалась смертельной раной. Сквозь ноющую боль в висках Роман осознал: пароход уйдёт на дно.

Нужна была хотя бы минута, чтобы освоиться с этим опустошающим пониманием. За неделю своей работы Роман не успел привязаться к пароходу и людям на борту, но укоренился в ощущении, что его карьера наладилась. А теперь всё опять к чёрту. Словно ступени подломились под ногами. Парохода ему не жаль, жаль потерянных перспектив. Ведь участие в «золотом караване» — это авторитет, который непременно был бы учтён в любой судокомпании…

Роман сердито встряхнул головой: сейчас следует подумать о деле!

Как речник, он не боялся затопления: большие пароходы не тонули безвозвратно. Глубины у рек невеликие, а пароход — собственность дорогая; хозяева поднимали свои суда, ремонтировали и вновь выпускали в рейсы. Так что речники не боролись за плавучесть парохода; по возможности, они сразу готовили судно к пребыванию под водой и, конечно, спасали пассажиров.

— Михалыч, надо на мель выбрасываться, — сказал Роман лоцману.

Старик взял бороду в кулак, размышляя.

— Нас перевалом на правый берег жмёт, — сообщил он, — однакось там яр… А с однем левым колесом налево, где Бакалдинская коса, нам быстро не вырулить. Покуда корячимся, коса ужо закончится… До Услонского песку не дотянем… Нет, господин капитан, придётся лечь на ходовую.

— Ясно, — мрачно выдохнул Горецкий и навис над переговорной трубой: — Чердаков, заливай котёл! Нижней команде эвакуироваться наверх!

Котёл надо было загасить постепенно, иначе он лопнет в воде. Потом, когда пароходу дадут вторую жизнь, котёл не придётся заменять на новый.

В рубку через перекошенную дверь протиснулся старпом, голова у него была обмотана окровавленной тряпкой.

— Роман Андреич, Малахова и Софронова убило…

Горецкий внимательно посмотрел старпому в глаза:

— Степан Степаныч, «Боярыня» обречена.

Старпом растерянно моргнул.

— Приказываю команде надеть плавательные приборы и собраться на тентовой палубе. Вахтенные пусть проверят все помещения. А вы ступайте в кладовую и убедите банковских покинуть трюм. Их груз утонет вместе с пароходом.

В трюме «Боярыни» лежали сорок ящиков с ценностями Госбанка. Их поместили в кладовку ресторана, так как в ней имелся лифт — с его помощью продукты доставляли на камбуз. Спустив ящики, лифт опечатали. В кладовке сидели два охранника с револьверами и банковский кассир. Дверь в кладовку тоже заперли и опечатали.

У лифта и у входа в кладовку дежурил караул.

— Надежды нет? — робко спросил старпом.

— Нет, — отрезал Горецкий.

За рубкой в дымовой трубе засвистело — это стравливали пар из котлов.

У Романа раскалывалась голова, но хуже было от тяжести досады. Увы, недолго он прослужил капитаном лайнера… Почему опять у него неудача?.. Кто в ней виноват? Большевики? Или изначальная несправедливость жизни?

— Покиньте рубку, — приказал Роман лоцману и штурвальному.

Лоцман

закряхтел и перекрестился, а штурвальный неловко отнял руки от штурвала, словно надеялся, что дальше тот сможет управлять судном сам.

— Прости, любезный… — пробормотал он.

Романа такие сантименты раздражали. Он не верил в душу парохода. Да, у судна может быть характер и даже судьба, но вера в его душу накладывает на капитана неуместные ограничения.

Из рубки он вышел последним. Пароход уже плыл сам по себе и кренился на правый борт. Где-то вдали ворочался тихий гром и мелькали вспышки — то ли «Милютин» ещё сражался с канонеркой, то ли в Казани стреляли. Длинная тентовая палуба в темноте выглядела островом, бесшумно парящим над рекой, и на этот остров выбирались люди в пробковых нагрудниках. Матросы вынесли тела погибших и вывели раненых. Появились банковские охранники и ошеломлённый кассир. Старпом, хромая, ходил и всех пересчитывал, однако боцман до сих пор пропадал где-то внизу — рыскал по каютам. С края палубы Роман увидел, что белый обнос правого борта окунулся в чёрную воду.

Внезапно люди на палубе загомонили:

— «Милютин»! «Милютин»!..

В полуверсте от «Боярыни» из темноты вылепился буксир Федосьева.

Словно убедившись, что команду спасут, «Боярыня» прекратила борьбу. Громада парохода задрожала в судорогах агонии; справа и слева вдоль бортов шумно забурлили груды пузырей — это вода выдавливала воздух из трюмов. «Боярыня» начала медленно и неудержимо погружаться. Огромное движение всей массы парохода пугало, будто оползень, когда земля вдруг жутко едет из-под ног. Люди на тентовой палубе засуетились, хватаясь за леера: никто не знал, какая здесь глубина, утонет ли «Боярыня» полностью. Пароход осел в воду до прогулочных галерей, затем до больших окон второй палубы, затем ещё немного, а потом мягко ударился брюхом о речное дно. Широким кругом раскатился последний выплеск, и всё застыло в окончательности гибели.

15

— Это моя ошибка, товарищ нарком, — признал Раскольников. — Напрасно я поставил пятую канлодку во главе ордера. Маркин слишком увлекается.

Подняв очки на лоб, Троцкий разглядывал берег в бинокль. На левом траверзе миноносца «Прочный» уже виднелись пристани Казани. С пароходов белогвардейской флотилии, пришвартованных к дебаркадерам, до миноносца долетал звон корабельных рынд. Белые объявили тревогу: их переполошила пальба, которую устроил Маркин. Рейд оказался рассекречен.

— Пока что не всё потеряно, — упрямо возразил Троцкий.

Раскольников вежливо улыбнулся:

— Если мы последуем за Маркиным, то противник атакует нас с тыла.

— Наши пароходы лучше вооружены и бронированы.

— Да, но судов у белых больше. Их флотилия и охрана каравана возьмут нас под перекрёстный огонь. А на обратном пути нас встретят батареи.

Ляля знала, что Раскольников считал рейд опасной авантюрой. Поскольку идея рейда принадлежала Троцкому, Фёдор Фёдорович решил не спорить — он никогда не спорил с командованием. Но сделал так, чтобы рейд провалился ещё до того, как пароходы попадут в ловушку. Холодное иезуитство мужа у Ляли вызывало отторжение — и в то же время восхищало красотой замысла и пониманием людей. Ляля полагала, что Троцкий и Раскольников — прекрасные чудовища, только один — из пламени, а другой — из льда.