Бронепароходы
Шрифт:
Расталкивая канониров, Дорофей набросился на орудие, лихорадочно дёргая за рукоять затвора, затем вцепился в станок, пытаясь повернуть пушку. Артиллеристы схватили его за плечи, и он, не раздумывая, ударил кого-то в лицо. Его тоже ударили, потом ещё раз, потом отодрали от орудия и швырнули на палубу. Фуражка Дорофея покатилась к фальшборту. Но дюжего капитана не так легко было утихомирить. Дорофей вскочил, сжимая кулаки, — кудлатый, рослый и дикий, и тогда артиллеристы начали бить его всерьёз — беспощадно и злобно; они снова повалили Дорофея и принялись пинать,
— Господи, помилуй! — в рубке прошептал Федя Панафидин. Он всё видел в окно.
— Вот ведь вражина-то! — изумлённо сказал рядом Зыбалов.
Дорофей корчился на палубе и кашлял: изуродованное лицо его залило кровью, ему сломали рёбра и руку. А пушка стреляла по «Медведю».
Это было уничтожение прямой наводкой. С такого расстояния не спасала никакая броня. Один снаряд контузил носовую полубашню «Медведя», и та замолкла, подняв ствол. Другой снаряд разворотил колёсный кожух — из-под обноса поплыли щепки от плиц. Несколько снарядов продырявили борт, выгнув стальные листы бронепояса. Пробитая труба чадила боком. Наконец снаряд взорвался прямо в рубке — развалил её и перекосил, будто утлый короб из бересты. Окутанный тучей пара и гари, «Медведь» был безнадёжно мёртв: рулевого управления нет, левое колесо повреждено, капитан убит, и в трюм через пробоины хлещет вода. Накренившись, «Медведь» бессильно плыл по течению — полуразрушенный, дымящийся, уродливый ворох железа. Еловые берега, будто контуженные канонадой, тихо гудели угасающим эхом.
— Никита, снаряды кончились! — крикнули от пушки Зыбалову.
Ещё готовый к схватке, ещё не остывший, «Русло» медленно обогнул безмолвного «Медведя», по которому карабкались уцелевшие люди, а потом так же медленно прошёл и мимо «Лёвшина», лежащего на мели возле острова. С «Лёвшина» не стреляли, словно не хотели злить победителя. Вся команда «Лёвшина» попряталась. Пулемётчики «Русла» в назидание пробарабанили по пустым палубам и надстройкам поверженного противника из «гочкисов», и затем «Русло» дал полный ход, устремляясь вниз по течению.
— Дозвольте мне к Дорофею… — робко попросил Федя у Зыбалова.
— Стой где должон! — свирепо ответил Зыбалов.
А брошенный всеми Дорофей, хрипя, пополз по доскам палубы от пушки к борту, чтобы увидеть, как вдали тонет пароход его брата.
17
К вечеру машину и паропроводы отремонтировали, а котлы разогрели. Ожесточённо работая колёсами в обратную сторону, «Лёвшино» сам сумел сняться с мели. Иван Диодорович решил идти в Елово, ближайшее волостное село, — искать фельдшера для раненых и ночлег.
Закат словно выгорел вхолостую, отливая холодной бронзой.
Протяжный створ окрасился тоскливой лешачьей синевой. Тёмные и плотные леса тихо вскипали белёсым туманом. «Лёвшино» остановился возле полузатонувшего «Медведя»: из воды торчала дырявая труба, искорёженный угол надстройки, макушка орудийной полубашни и чёрный остов рубки. Люди, сидевшие на «Медведе», замёрзли и пали духом. Им перебросили сходню. Дарья обняла дрожащую
Вид погибшего буксира вызвал у Кати странное изумление. Убить человека из ружья не трудно, а для уничтожения парохода — существа очень сильного и большого — требуется неимоверный запас ненависти. Как ей, Кате, пробиваться сквозь эту могучую, смертоносную и беспощадную стихию?
Сзади подошёл Сенька Рябухин.
— Вы меня простите, ради бога, Катерина Митревна… — промямлил он.
— За что, Сеня? — удивилась Катя.
— Ну, за Жужгова… Он бы в вас пальнул, это как пить дать!.. Авось меня тогда никто не видел… Ежели заарестуют меня, то вы не бойтесь, я не скажу, что за вас его кокнул… Отвечу, что обиделся, он же мне по зубам дал.
Катя молча потянулась к Сеньке, пригнула его за шею и поцеловала в губы. Этот поцелуй она готовила для князя Михаила, но Рябухин заслужил.
Пароход шёл по реке, в его утробе привычно стучала машина, и будто бы сегодня ничего не случилось, хотя в тени носовой полубашни лежали семь тел, прикрытых рогожами. Иван Диодорович глядел на Каму, под луной она дымно отсвечивала зеленью в глубине. Разгром словно освободил душу Нерехтина от того напряжения, которое требовалось для победы, чужой ему и ненужной.
В рубку сунулся Серёга Зеров:
— Капитан, у нас разговор. Тебя ждём.
Команда, кто не на вахте, собралась на корме. Не хватало только матроса Скрягина и кочегара Сивакова — их убили. Даже Осип Саныч, обмотанный бинтами, вопреки своему правилу в этот раз доверил машину помощнику — князю Михаилу. Четверо матросов — Егорка Минеев, Девяткин, Колупаев и Краснопёров — сидели кучей на ящике с тросами как подсудимые.
— Натворили вы дел, — сказал им Серёга. — Нас в бою без хода оставили, а «Медведь» без нашей помощи погиб. Столько народу смерть приняло.
— Машину сломать — как в лоб себе стрельнуть, — добавил Осип Саныч.
Матросы угрюмо молчали, хотя было ясно, что вины они не чувствуют.
— Ваше крестьянское неудовольствие мы премного понимаем, — важно произнёс боцман Панфёров, — однако же вы всю команду под пушки подвели.
— Неудовольствие?! — тотчас распрямился Егорка Минеев. — Батю моего убили — это неудовольствие, да?!
— Не цепляйся за слова! — рявкнул Серёга.
— У меня дома трое с открытыми ртами! — Павлуха Челубеев от гнева затрясся своим большим телом. — А ежели бы их батю убили?
— Ох, беда-то, беда!.. — маялся в общем сострадании Митька Ошмарин.
— Не мы начали, — глухо обронил матрос Колупаев.
— И не мы! — с угрозой возразил машинист Подколзин.
— Короче, капитан решит, что с вами делать, — заявил Зеров.
— А что с нами сделать можно? — ощетинился матрос Краснопёров.
— Вы саботажники. — Панфёрову нравилось говорить неприятную правду. — Сдадим вас большевикам, и получите по заслугам.
— Дак их же расстреляют! — в ужасе охнул Ошмарин.