Бронепароходы
Шрифт:
— Прочная лы власть у КОМУЧа?
— Он держится на штыках чешского легиона, — пояснил Нюстрём. — И в обществе поддержки у него нет. У всех свои претензии. Буржуазия недовольна тем же, чем и мы. Офицерство не принимает демократию. Рабочие до сих пор одурманены идеями коммунизма.
Крестьяне обозлены мобилизацией.
— Жал, — заметил Мамедов. — Пры всэх нэдостатках КОМУЧ нэплох.
— Судьба КОМУЧа решится на фронтах, а там у него пока успех. Красные отступают. Сызрань теперь наша, Уфа наша, вся железная дорога от Самары до Челябинска тоже наша. В Оренбурге и Уральске
Мамедов в сомнении покачал головой.
— Заволжья мало, — сказал он. — Я видел Россыю. Болшевики побэдят.
— Давайте будем оптимистами, — возразил Нюстрём.
— Эманьил Людьвигович считает, что надо пэрестраиваться под власт Совэтов. Потому я и здэс, дорогой.
Советская власть после долгих колебаний национализировала нефтяную промышленность, однако на время оставила её под управлением прежних хозяев. Мамедов знал, что Нобель надеется отыграть собственность обратно.
Мамедов трезво осознавал значение товарищества «Бранобель». В любом уездном городе России и в любом затерянном селе имелись керосиновые лавки «Бранобеля»: керосиновые лампы освещали всю страну. Нобелевские дизели крутили станки на сотнях российских фабрик. На мазуте и бензине Нобелей работали двигатели пароходов, автомобилей и аэропланов. Россия не могла обойтись без Нобелей. Но большевики выкинули их вон. А Нобели не хотели отрекаться от дела, в которое они вложили столько упорства и веры.
Нюстрём извлёк из портсигара папиросу, всунул в мундштук и закурил.
— Слушаю вас, Хамзат Хадиевич.
— Эманьил Людьвигович жэлает вынудить болшевиков вэрнуть ему «Бранобэль» на прэжных основаньях. Йили хотя бы заключить концессью.
— Большевики понимают только язык силы.
— Ещё они должны понять размэн.
— Что вы имеете в виду? — прищурился Нюстрём.
— КОМУЧ отрэзал болшевиков от Баку. Нэфтаные караваны по Волге нэ пройдут. У болшевиков нэт нэфти. Нобэль может прэдложить йим Арлан.
Башкирское село Арлан находилось в низовьях Белой недалеко от Камы.
— Нефтеносен ли Арлан? — усомнился Нюстрём.
— Доказатэлства должна добыть экспедицья Турберна. А Турберн до сых пор нэ получил баржу с буровым оборудованьем. Так что судба компаньи, Карл Пэтрович, завысит от этой баржи. Я должен доставыть её Турберну. Болшевики мнэ нэ помогут. Но учредиловцы должны помочь.
— Это же против их интересов! — удивился Нюстрём.
— У ных тоже нэт нэфты. Убэдите их, мой друг, что Арлан достанэтся йим. От Уфы до Арлана по Белой только дэнь пути на пароходе.
— Сарапул ближе, — возразил Нюстрём.
— Но красные просто забэрут всё. А бэлые соблюдают частное владенье.
Нюстрём размышлял.
— Что ж, Хамзат Хадиевич, — сказал он, — будем спасать нашу баржу!
Мамедов встал, подошёл к окну и отодвинул занавеску. Яркое солнце, ухоженные дома служащих, тополя, столбы с проводами, рельсы с вереницей цистерн, причалы — правда, без остроносых наливных барж, слепящий простор Волги, белое облако. Здесь, в государстве Нобелей, был мир, в котором всегда что-то строили — буровые вышки, заводы, моторы, дороги, суда. Здесь был разумный порядок.
04
Затон не вместил всех судов, и пассажирские пароходы выстроились друг за другом вдоль пристаней Сарапула — «поволжской», «самолётовской» и КАМВО; компаний Курбатова, Якутова, Любимова и Сироткина. При взгляде с другого края широкой Камы пароходы сливались в общую светлую полоску.
Лёгкая прогулочная лодка поворачивала в воложку за островом. Военком Ваня Седельников держал румпель руля, Волька и Утёмин гребли, а Маркин и не порывался сесть к веслу — он же командир. Ляля улыбалась: Николь думает, что она, Ляля, допустит к себе только мужчину из начальства, поэтому изображает начальника. Смешной он, Николь. Хороший, но смешной.
Беглая «Межень» стояла на двух якорях у Девятовской мельницы. Ляля внимательно рассматривала судно. Чёрный корпус, широкая дуга колёсного кожуха, белая надстройка с многооконной рубкой и чуть склонённой трубой. На носу — крамбол с якорем, на мачте — красный флаг, вместо буксирных арок — длинный пассажирский салон, за кормой — задранная шлюпка на шлюпбалке. Впрочем, угловатой лёгкости большого парохода Ляля не почувствовала.
— Помню, как на «Межени» к нам Столыпин приплывал, — уважительно сказал Седельников. — Великая княгиня Елизавета Фёдоровна тоже…
На борту парохода замелькали моряки — это команда заметила гостей.
— Эй, на шканцах, прими швартов! — повелительно крикнул Маркин.
Моряки на «Межени» посовещались, а потом подцепили лодку багром.
На невысокий борт парохода первыми вскарабкались Волька и Утёмин. Маркин подсадил Лялю, влез сам и подал руку Ване Седельникову.
По причине жары моряки на «Межени» были в одних тельняшках или голые до пояса, но все — в бескозырках с названиями балтийских кораблей. На загорелых телах угрюмо синели татуировки с якорями и штурвалами.
— Сдай наганы, — надменно потребовал долговязый матрос, видно вожак.
На переносице у него сидело непривычное для флотского пенсне, из-под бескозырки с лентой «Гангут» свешивались длинные, как у попа, волосы.
— Это шиш вам, братишки, — весело ответил Волька. — А ты кто такой?
— Я командир. Фамилия моя Рехович. Теперь вы назовитесь.
Маркин, не желая ссориться, назвал всех своих спутников.
— Баба! — внятно раздалось в толпе моряков.
В кратком слове прозвучали сразу и приговор, и удовольствие.
Моряки «Межени» заухмылялись.
— Я вам не баба, — дерзко и спокойно ответила Ляля. — Для нормальных мужчин я товарищ женщина. А для вас — флаг-секретарь флотилии.
Она сама ещё в Нижнем придумала себе такую должность.
— И голосистая! — добавили в толпе с издёвкой.
Ляля ожидала такого отношения. Она сразу почувствовала, что эти, на «Межени», трусят — а потому и напоказ глумятся над тем, кого считают слабее. Но она-то не слабее — она и сильнее, и храбрее.
И подомнёт их под свою волю.