Бродячие слова
Шрифт:
— А ну дай палец.
И Андансио подсовывал ей мышкин хвост. Каридад ощупывала его, ослепшая от ярости, и уходила, жуя пустым ртом.
Благодаря мышке — она прорыла норку под исхудавшей стеной — Андансио смог сбежать.
Он ушел без оглядки и поднялся на гору. Светало.
Забравшись на пальму, он увидел свой дом, охваченный пламенем.
А вышло вот что: Каридад в сердцах пнула ногой горящее полено, и огонь ей отомстил.
Соседи завернули пепел Каридад в одеяло, и жаба пошла выкидывать его в болото.
Увидев, как жаба скачет
Андансио побежал, а черная туча — за ним. Он прыгнул в реку, окунулся с головой и уцелел — его выручила водная гладь, первое зеркало в его жизни.
А вот медлительная жаба никак не могла защититься от этого полка летучих копейщиков, и ее шкура навсегда покрылась пупырышками — следами укусов.
Так на свете появились москиты.
И был день седьмой, и опочил Господь от трудов своих.
И, восстановив сполна силы свои,
в день восьмой Он создал ее.
Прибыла ты к нам по воде, в вечер собственной свадьбы. Вся деревня, разинув рты, собралась на пристани, когда ты возникла из темноты, паря над белопенными волнами. Промокшее от брызг белое платье липло к твоему телу, а лицо твое подсвечивала диадема из живых светляков.
Лучо Кабальганте выменял тебя на шесть коров — все свое имущество, — чтобы твоя красота излечила его тело, иссушенное одиночеством и униженное годами.
Всю ночь пировали, а на рассвете плот, осыпаемый градом из рисовых зерен, четыре раза развернулся на реке, и вы уплыли, и гитары с маракасами распевали вам вслед: “До свидания, до свидания”.
На следующий вечер плот вернулся. Ты стояла. А Лучо Кабальганте лежал, распростертый на спине.
Лучо умер, так и не прикоснувшись к тебе. Когда ты медленно стягивала с себя белое платье, пока, скатанное в кольцо, оно не упало к твоим ногам, он залюбовался тобой — и сердце в его груди взорвалось от такой красоты.
Его положили в гроб и сразу закрыли крышкой: он был весь фиолетовый, язык торчал наружу. На бдении оба брата Лучо схватились на ножах, споря за наследство покойного — непорочную вдову.
Пришлось копать три могилы.
Ты осталась в деревне. Отец трех умерших братьев ходил за тобой по пятам. Стоя на берегу, старый Кабальганте следил за тобой в бинокль, а ты взрывала воду своим веслом с широкой лопастью, и стремнина пела, и тихая музыка рассыпалась от лодки вместе с брызгами. И твоя песнь водяной пены перекрывала звон церковного колокола. Лодка танцевала, рыба собиралась к ней косяками, и все мужчины просыпались.
На базаре ты выменивала ершей и пескарей на манго, ананасы и пальмовое масло. Куда бы ты ни шла, старик тащился вслед, не жалея ревматичных ног. А когда в час сиесты ты забиралась в гамак, он подглядывал за твоими снами.
Старик
Ты не носила ни платьев из лавки “Парижский магазин”, ни браслетов, ни колец, ни сережек. Ни единой заколки не было в твоих длинных черных волосах, всегда блестящих оттого, что ты их мыла с побегами банана.
Но стоило тебе пройти мимо, как Эсхоластико, парализованный Эсхоластико, подскакивал. Ты плыла по деревенским улицам, и пыль на тебя не садилась, грязь тебя не пятнала; и Эсхоластико слышал зычный голос своей судьбы, и судьба приказывала ему: “Войди, войди в ее тело и слейся с ней навеки, на все дни всех лет, которые тебе остается прожить”.
— Что я делаю здесь, не с ней, снаружи? — терзался Эсхоластико, пока однажды утром, завидев тебя, не выпрыгнул из своей инвалидной коляски и не бросился тебе наперерез.
Его насмерть сбил мотоцикл.
Когда вверх по реке от океана шла приливная волна, вода была Фортунато по грудь. Фортунато мог одной рукой потопить любой корабль, а, схватив его обеими руками, поднимал со дна обратно. Ненасытный до сырой рыбы и нецелованных девушек, этот Самсон хвалился:
— Мой меч с волосатой рукоятью делает одних мальчишек.
Фортунато разразила молния, когда он уже собирался на тебя навалиться. Молния сверкнула на безоблачном небе, застав Фортунато врасплох: с торчащим наготове мечом, с простертыми руками — у самого гамака, в котором ты спала; но ты продолжала спокойно спать, ничего не замечая, а от Фортунато нам остался только обугленный чурбан с тремя выступами.
Слухи о несравненной, которая живет в нашей деревне, разнеслись по всему тихоокеанскому побережью, и из портового города Буэнавентура к нам приехали репортер и фотограф.
В тот вечер как раз устроили танцы. В кольце рукоплесканий кружилась ты, не касаясь ступнями земли, не шевеля плечами, покачивая бедрами, быстро-быстро перебирая ногами. Или то не ноги были, а крылья колибри? Фыр-фыр-фыр, только воздух свистел! Белым прибоем вздымались кружева над твоими смуглыми, сияющими коленками.
Репортер успел прошептать:
— Как мне повезло,
что жил я на свете,
что ее повидал я,
— и это были его последние слова.
А фотограф рехнулся. Пытаясь поймать в кадр крылатую женщину, небо и землю, полет и плоть, он так извелся, что руки у него до самой смерти тряслись, а язык отнялся. С тех пор он снимал одни памятники, да и те на его карточках шевелились.
Отец Ховино почувствовал, как повеяло морем. Это приближалась ты. Тогда он швырнул в твою сторону пригоршню земли, прошептал, крестясь, свои заклятия и швырнул еще пригоршню земли себе за спину. А смекнув, что направляешься ты к церкви, заперся внутри на два оборота ключа и задвинул дубовый засов, окованный железом.