Бритва Оккама
Шрифт:
— Тогда зачем он прибегал к шифрам?
— Полагаю, это была игра. Благодаря рисункам Виллара — если, конечно, удастся их понять — можно возродить ныне забытые методы и техники. Многие из его схем представляют собой мнемотехнические фигуры, предназначенные потомкам. Впрочем, он ясно заявляет об этом в предисловии: ему хотелось, чтобы будущие поколения помнили о нем. Возможно, он предназначал свое учение избранным — любознательным ученым — и поэтому забавы ради спрятал там и сям кое-какие загадки…
— Но, по сути, вы не находите в тетрадях ничего таинственного?
— А что вы называете «таинственным»?
— Сам
— Даже не знаю. Разумеется, там есть места, способные вызвать удивление, но ничего такого, чему рано или поздно не нашлось бы объяснения..
— Например?
Старик потер подбородок. Казалось, вопрос привел его в затруднение, как будто он, стараясь угодить Ари, напрасно искал, что же загадочного есть в тетрадях Виллара, хотя сам не слишком в это верил.
— Ну… не знаю… Например, могила Сарацина на десятом листе. Мы вправе задуматься, о каком Сарацине идет речь. Наверняка это кто-то выдающийся, раз его похоронили в такой роскошной могиле. Многие полагают, что там похоронен Гирам, скульптор и архитектор, на которого часто ссылаются и компаньоны долга, и масоны. Можно ли сделать вывод, что у строителей тринадцатого века уже существовал культ Гирама? Полагаю, это законный вопрос. К тому же изображение самого царя Соломона, приказавшего Гираму построить Храм, находится значительно дальше. Вряд ли это позволяет нам заключить, что в тетрадях есть символика компаньонажа… В то же время нельзя отрицать, что на листе двадцать четыре один из рисунков, по-видимому, изображает ритуал, по которому компаньоны узнают друг друга.
— В тринадцатом веке уже существовала символика компаньонажа? — удивился Ари.
— Я бы не был столь категоричен, но, безусловно, начиная с тринадцатого века кое-где появляются знаки, напоминающие символы Гильдии мастеров. Например, на барельефах в Сен-Бертран-де-Комменже или еще в Шартре — скульптура, изображающая двоих людей, сидящих друг против друга на корточках: в руках у них наперстки с символами компаньонажа. Нарисовав эту сцену, Виллар добавил к ней вепря и кролика — для некоторых компаньонов долга они символизируют мастера и подмастерье. Но все это лишь предположения. Знаете, когда непременно хочешь найти тайные связи, видишь их повсюду.
— Ясно… Вы считаете, что люди находят в тетрадях тайны, которых там на самом деле нет.
— Ну, я никого не обвиняю. Скажем, некоторые иной раз слишком далеко заходят в своих попытках объяснить загадки Виллара.
— Что вы имеете в виду?
— Возьмите, к примеру, надписи на четвертом листе тетрадей, в частности заглавные буквы «AGLA» рядом с Христом. Из-за этих четырех букв пролито немало чернил. Некоторые утверждают, что этим выражением пользовались катары, хотя, по-моему, это полная чушь. Для других «AGLA» — эзотерическое общество подмастерьев и мастеров книжного дела… Редкая глупость. Так действительно называлось тайное общество, близкое к розенкрейцерам, но в эпоху Возрождения, то есть гораздо позже Виллара. На самом деле эти четыре буквы — сокращение, обозначающее древнееврейское обращение «Atah Guibor Leolam Adonai», то есть «Во веки веков могуч ты, о Господи». Ничего удивительного, что оно написано рядом с изображением распятого Христа.
— Понимаю…
— Я мог бы назвать вам и другие места
— Как, по-вашему, почему эти тетради породили столько спекуляций?
— Даже не знаю. Наверное, потому, что о них точно ничего не известно, а это оставляет простор для воображения. Долгое время тетради Виллара рассматривали как заметки архитектора. Сегодня считают, и эту версию я полностью разделяю, что он был не архитектором, не строительным мастером, а пытливым всезнайкой, который стремился суммировать знания своей эпохи для будущих поколений. Безусловно, кое-какие его архитектурные зарисовки свидетельствуют о нехватке точности и реализма, а это, согласитесь, странно для архитектора. Именно поэтому некоторые комментаторы утверждали, что тетради не пособие по прикладной технологии, а скорее трактат по эзотерической философии, предназначавшийся мастерам-строителям. Не следует забывать, что эти наброски сделаны в начале тринадцатого века, когда были построены Шартрский и Реймский соборы, а в то время люди все больше и больше интересовались символикой и эзотерикой архитектуры. Сами эти соборы буквально кишат всевозможными символами. Дух, господствовавший в ту эпоху, и объясняет атмосферу таинственности, которой проникнуты тексты и рисунки Виллара.
Ари кивнул и сделал несколько пометок в своей записной книжке. Его натуре был близок скептицизм и картезианство профессора Кастро. И все же он был бы рад найти зацепку, что-нибудь, напоминающее загадочные фразы на ксероксе Поля Казо.
Ари хранил молчание, и профессор спросил:
— Могу ли я поинтересоваться, как старина Виллар оказался в центре полицейского расследования?
— Видите ли, я не имею права об этом распространяться, но одна деталь прямо связывает его тетради с делом серийного убийцы.
Профессор Кастро изумленно вытаращил глаза:
— Серийные убийства? Вы шутите?
— Вовсе нет. Как вы думаете, стал бы кто-нибудь убивать, чтобы, например, заполучить пропавшие страницы из тетрадей Виллара?
— Конечно, пропавшие листы на рынке антиквариата стоили бы немало, но чтобы ради них убивать! Полагаю, потерянные листы содержали сведения того же уровня, что и хранящиеся в Национальной библиотеке. Тетради — увлекательный и драгоценный документ, но не думаю, что из-за них стали бы убивать.
— Вы не верите, что пропавшие страницы заключают в себе тайну, способную привлечь преступников?
— Что за великую тайну, по-вашему, мог открыть Виллар?
— Как раз об этом я вас и спрашиваю.
Старик приоткрыл рот, словно вопрос Ари показался ему совершенно несуразным. Потом, видя, что его собеседник вполне серьезен, он ответил:
— К сожалению, не знаю, что и сказать… Открытые Вилларом техники хорошо известны, его рисунки представляют собой историческую ценность, но не более того. Ничего революционного, особенно для читателя двадцать первого века.