Бриллиант в мешке
Шрифт:
Все на меня смотрят, кое-кто даже одобрительно, другие шикают на меня, одна дама даже в истерику впала, а он только рот раскрыл. Не привык к ослушанию! Большой человек.
Короче, я ушел, не дожидаясь конца представления. И никаких чудес так и не увидел. Может, и были. Может, он целое это стадо до того заморочил своим гипнозом вперебивку с руганью, что они со страху все и исцелились. Но я не верю. Не верю, когда мне незнакомый человек велит «доверьтесь мне», а сам при этом занимается хамством.
Но вопрос в другом. Почему всех этих альтернативных раньше не слышно,
Я думаю, основных причин у этого две.
Во-первых, радиация. От всех этих атомных испытаний, подводных лодок, космических полетов, чернобылей, плюс несчетные баночки со спреем, в окружающей среде скопилось много радиации. Радиация стала воздействовать на психику, и люди начали обнаруживать в себе всякие альтернативные качества, как то экстрасенсность и китайская народная медицина.
Поначалу не очень знали, что с этим делать, так, колдовали понемножку над родными и знакомыми, вроде подлечивали их, но от этого, понятно, прибытку мало. И тут помог второй фактор.
А именно, достижения современной медицины. Медицина до того развилась, что стала вроде бы обещать людям излечение от любой болезни. А люди и поверили. Однако же постепенно осознали, что это не полностью проводится в жизнь, но тем временем сильно избаловались. Раньше ведь как было? Заболеет человек, пойдет к врачу. Полечится-полечится, то попробует, это, видит, ситуация не идет на улучшение, а наоборот. Ну, говорит, Божья воля, и спокойно ложится помирать. А теперь он избаловался благодаря достижениям медицины и считает, что ему положено быть живым и здоровым. Божью волю игнорирует, предъявляет претензии и суетится, непременно хочет вылечиться. Но обыкновенная медицина все еще не в полной мере отвечает запросам, но он не может успокоиться, и тогда на сцену выступает альтернатива. И хотя она тоже далеко не полностью, а может, и совсем ничего не помогает, но спрос растет, а с ним и предложение.
А третий фактор, в частности в России, это то, что закончился коммунизм и не во что стало верить, так хоть в альтернативу. И в других странах, наверное, какие-нибудь ихние идеологии поотмирали и то же самое.
Но при всем том лично мне на альтернативу жаловаться не приходится.
30
Часам к десяти дождался я наконец Татьяны.
И что ты скажешь? Притащила с собой этого своего, Йехезкеля!
Ну, думаю, Танечка, совсем стыд потеряла, приходит к больному мужу с хахалем! Ни на минуту расстаться не может, что ли? Или похвастаться привела, смотри, мол, какого я себе здорового и крепкого отхватила, не тебе чета? Совсем не ее стиль.
Но мне не до стиля, а погоню я его сейчас к едрене фене. Ирисочку выгнал, Кармелу выгнал, таких женщин, и совсем ни за что, а этого ее – буду терпеть? Я его про себя иначе как «этот ее» и не называю. И говорю:
– Ну, спасибо, Танечка, порадовала ты меня, слов нет. Красиво себя ведешь. А теперь – либо пусть проваливает отсюда сию минуту, либо убирайтесь оба. Мне ваши парные визиты не
Татьяна на мои грубые слова ничего не отвечает и выходит из спальни. А он стоял в дверях, теперь же, наоборот, входит и прямо ко мне. А я опять в невыгодном положении – лежу. Начал вставать, но он подошел совсем близко и рукой меня за плечо удерживает – лежи, мол. Я его руку отбил, рубанул ребром ладони неслабо, но он ничего. Руку убрал, отошел немного и говорит:
– Подождите, Михаэль, не вставайте, послушайте меня одну минуту.
– И секунды слушать не стану, уходите!
– Я не собираюсь говорить с вами о том, что есть между нами. Это совсем отдельный разговор.
– Никаких разговоров! – говорю. – Вон!
– Выслушайте меня, и я уйду. Я хочу вам помочь.
– Ах, – говорю, – как это любезно с вашей стороны! Но как-нибудь обойдусь. Татьяна, – кричу, – покажи гостю, где у нас дверь!
И тут звонок в эту самую дверь. Одиннадцатый час, никто ко мне так поздно не ходит. А вдруг полиция опять?!
Не успел предупредить, Татьяна уже открывает, даже не спрашивает кто. Улегся в постели пониже, принял больной вид. Слышу, она говорит:
– Нет, простите, к нему сейчас нельзя. Он нездоров.
Сообразила, слава Богу. А что ей говорят, не слышу.
Поговорили, наконец она, глупая женщина, отвечает:
– Ну, если так важно. Но пожалуйста, очень ненадолго.
И вводит прямо в спальню – деда окаянного! А этому своему говорит, выйди на минутку, у них дело.
– Нет! – я кричу. – Йехезкель пусть остается!
Татьяна чуть плечами пожала и вышла. А дед улыбается своей мерзкой улыбочкой и говорит:
– О, да у вас гости. Я думал, вы по вечерам один. И как вы себя чувствуете?
А сам уже даже без костыля, симулянт проклятый.
Хотел я его сразу гнать, именно с помощью того же Йехезкеля, но тут вспомнил все свои размышления на эту тему, что надо как-то его обезвредить, чтоб не приставал и не грозил. Но как? Я за всеми этими делами даже и подумать толком не успел, а он уже опять явился, не запылился.
И обращается к Йехезкелю:
– Не выйдете ли на минутку, нам надо побеседовать, кое-что обсудить.
Йехезкель ему:
– Я припоминаю по больнице, что больной не очень хотел с вами беседовать. Мне кажется, и сейчас тоже.
А я и забыл совсем, что Йехезкель этот присутствовал, когда дед пытался мой Адамант из-под подушки выкрасть, и вообще, что он, видно, полностью в курсе. Я даже Татьяне выговор не сделал, что разболтала, а надо было, надо!
– Нет, – говорю, – почему не побеседовать, побеседовать можно.
А Йехезкель мягко так, но настойчиво говорит:
– А может, не стоит, Михаэль? Говорить вам друг с другом не о чем. Камень этот красный («цирконий», дед вставляет), пусть цирконий или что угодно – не принадлежит никому из вас и должен вернуться к хозяину.
Деда аж перекосило:
– К какому еще хозяину? Чего вы встряли? Что вы об этом знаете?
– Лишнего ничего не знаю, только то, что надо.
– Да вам-то чего надо? Просили же вас выйти отсюда. Это дело между Михаэлем и мной.