Брик-лейн

Али Моника

Назнин постелила простыни и заправила их по краям.

— А ты знаешь, сколько надо сделать таваф [68] вокруг Кааба? Три раза. Я думал, что знаю все. Я не знаю самых основных вещей.

Назнин готова была его слушать бесконечно, только бы молча убирать следы своего неисламского поведения. Вечером, когда Карим давно уже ушел, когда она суетилась и готовила на кухне, к ней пришла Шахана с учебником:

— Ты знаешь, что у человека сорок шесть хромосом, у собак и куриц семьдесят

восемь, у скорпионов четыре, а у горошин четырнадцать?

68

Таваф — обход вокруг Каабы.

— Нет, — призналась Назнин, — я этого не знала. А что такое хромосома?

Шахана обиделась:

— Ну, это такая штука в биологии. Нет, ну представляешь, у человека их меньше, чем у курицы.

Назнин сорвала еще травинку и силой вернула себя на землю. Пришли с прогулки девочки, попросили мороженого. Назнин колебалась, будить ли Шану, но, пока она думала, Шану проснулся сам. Он рыгнул, закрыв рот рукой, и зевнул, не прикрываясь.

— Я пойду за мороженым, — сказал он, — потяни мне ноги.

— Мне сегодня хорошо, папа, — сказала Биби.

— Это самое главное. — И он посмотрел на Шахану. — А тебе?

— Лучше не бывает.

Шану помедлил. На лицо набежала тучка. Но потом ушла. Обвислые его щеки растянулись в улыбке:

— Все для нашей мемсахиб. — И пошел по траве к берегу озера.

— Ты его любишь? — со злостью спросила Шахана. Глаза ее сузились.

Назнин словно вытолкнули из самолета. Кивнула.

— Я имею в виду, была ли ты в него влюблена? Может, до того, как он разжирел?

Назнин потянулась к дочери. Дотронулась до ее руки, захотела обнять ее, прижать к себе крепко-крепко.

— Твой отец очень хороший человек. Мне повезло в замужестве.

— Ты хочешь сказать, что он тебя не бил, — сказал Шахана.

— Когда ты повзрослеешь, все поймешь. И про мужей, и про жен.

Назнин не знала, кто из них мудрей: она или дочь. Может, вопросы Шаханы не так уж наивны? Так или иначе, она чувствовала гордость за свою девочку.

Но Шахана не успокаивалась:

— Ты его любишь?

Биби села рядом, обняв колени руками и приготовившись к худшему:

— Ты его любишь, мама?

Назнин засмеялась:

— Глупые вы девчонки! Что за вопрос — люблю ли я свою семью. Смотрите, вон ваш отец с шоколадным мороженым.

В понедельник утром пришла миссис Ислам за деньгами. Она прислонилась к стене в прихожей, и тут же отлетел еще один шмат штукатурки. Несколько минут миссис Ислам терла ногу, и в ее стонах слышались одновременно и боль, и стремление ее превозмочь. Она опрыскала бедро спреем от растяжений. Большая часть вылилась на шифоновое сари, но от спрея полегчало.

— Деточка, я тебе кое-что принесла. Вот. Принеси мне мою сумку.

Улегшись на кровать, миссис Ислам закрыла глаза.

Назнин

стояла рядом. За стеной в соседней квартире — ритмичный стук. О стенку хлопает кровать. У соседки новый дружок. Назнин вспыхнула. Интересно, слышат ли соседи, как стучит ее кровать, и много ли ее кровать уже рассказала.

— Господу осталось назвать только час, а я уже готова.

Назнин привыкла. Не хочется спорить. Надо подождать. Слушать миссис Ислам все равно что в Гурипуре слушать радио в грозу. Назнин просто отключалась.

«Ближайшие соседи — белые. В чужие дела они не лезут», — однажды много лет назад сказала ей миссис Ислам. Теперь Назнин знает почему. Остается сказать англичанам спасибо за эту их особенность.

— Школа переполнена. Не отправляй к нам своих дочек. Мы не сможем их принять.

Назнин заметила, что на бородавке у миссис Ислам вырос еще один узелок. Из него торчит четвертый волосок. Все четыре волоска длинные. Может быть, руки миссис Ислам трясутся сильнее, а может, у нее ухудшилось зрение. Возможно, она и вправду становится немощной. Белый пучок прически уже не такой плотный и аккуратный, как раньше. Он теперь похож на гнездо неряшливой и неразборчивой птицы, и вместо невидимых сил, резинок и заколок в нем сверкают с десяток черных металлических шпилек.

Назнин подошла к серванту и открыла дверцу. Из-за деревянного слоника вытащила желтый конверт и в третий раз за день сосчитала пять десятифунтовых банкнот. Шану решил больше не отдавать проценты. Две недели повторял:

— Ничего больше не дам этой воровке. Отныне все деньги откладываем на поездку.

Но после визита сыновей Шану стал более сговорчивым, и они остановились на пятидесяти фунтах в неделю.

— Сколько денег ты мне приготовила, деточка?

Миссис Ислам принялась разминать себе руку, все еще не открывая глаз.

— Пятьдесят фунтов. Как и договаривались.

Миссис Ислам открыла глаза. От этих глаз ничего невозможно скрыть. Они маленькие и опасные.

— Артрит. Теперь и руки мои искалечены. Но не волнуйся. Я уже слишком стара.

Она пошарила в кармане своей кофты и что-то оттуда вытащила.

— На, возьми.

Ее голос стал совсем тихим, она запрокинула голову, как будто потеряла сознание. Пришла в себя.

— Когда я была совсем маленькой, мама каждый день массировала мне ручки. У меня были самые маленькие и мягкие ручки в Тангайле. Но теперь, — она вздохнула, — я не смогу их надеть. Возьми, деточка. Возьми их.

Браслеты из темно-зеленого стекла с крупицами золота, застывшими внутри.

Миссис Ислам вынула платок, вытерла лоб. От нее запахло ментоловыми карамельками и сиропом от кашля: слоеный запах, как туалетная вода на потном теле, сладкий запах разложения.

— Очень красивые, — сказала Назнин.

— Да, да. Бери все, что хочешь.

И снова покорно закрыла глаза. Голос ее не громче шороха сиреневого сари из шифона.

В руках Назнин держит конверт. Язык держит за зубами.