Бригада
Шрифт:
— Весь чай в Китае, — тихонько засмеялся Ганс. — Давно я такого не слышал. Не думал, что заберусь когда-нибудь так далеко.
— Я должен был туда отправиться сразу после призыва, — с улыбкой сказал Буллфинч, — я находился на пароходе, приписанном к Тихоокеанскому флоту. Нам было приказано плыть в Китай, а затем в Японию. Но я подхватил тиф и был вынужден остаться на берегу. Пароход уплыл без меня, а я оказался сначала на «Оганките», а потом здесь.
— Повезло как утопленнику.
Буллфинч покачал головой:
— Мне еще нет двадцати девяти,
— Даже сейчас?
Буллфинч улыбнулся:
— Даже сейчас.
— Никогда не знаешь, чего ожидать. Я солдат и никогда не задумывался, что со мной будет. Когда в сорок восьмом в Пруссии начались эти чертовы политические волнения, меня вторично призвали в армию. Но я не мог сражаться за правительство, которому не доверял, поэтому я поехал в Америку. И что я сделал? Пошел в армию. — Он засмеялся. — Прошло уже тридцать лет, а служба все не заканчивается. Никогда не думал, что буду воевать так долго. Никогда.
Ганс замолчал и уставился на пламя одинокой свечи, которое едва не загасил прорвавшийся в бункер холодный порыв ветра.
Тяжело вздохнув, он взял кувшин, сделал еще один глоток и передал водку Буллфинчу.
— Что нового на севере?
— Мы выводим войска из Капуа.
— Что?
Буллфинч вкратце рассказал о ходе военного совета и решении отступать к Риму. Ганс недовольно покачал головой.
— А что насчет нас? Не собираются забрать отсюда моих ребят?
— Сначала хотели. Но Эндрю настоял на том, чтобы вы пока оставались здесь.
Ганс улыбнулся. Он знал, что Эндрю не был полностью согласен с необходимостью сохранять позиции в трехстах милях от эпицентра событий. И Ганс мог его понять. Целых три корпуса обороняют какой-то незначительный порт где-то на границе между Римом и Карфагеном. Хотя даже его захват фактически послужил причиной войны между этими двумя государствами.
Но Ганс сознавал тот факт, что три его корпуса удерживали здесь по крайней мере восемь, а может быть, и десять уменов. Бесспорно, их силы пригодились бы на основном фронте, но все было не так просто. Расстояние от Тира до Сианя по суше на семьсот миль меньше, чем от Рима до Джанкшн-Сити и затем к югу до Тира. Поэтому Тир был для Гаарка постоянной угрозой, бельмом на глазу. Причем угрозой настолько очевидной, что он не пожалел направить сюда столько сил. Вывод войск из этого порта давал бы Гаарку возможность проложить железнодорожную линию от Великого моря до Тира, построить здесь военно-морскую базу и угрожать Риму и Суздалю с юга. Ганс полагал, что Тир может полностью переломить ход войны, если, разумеется, Эндрю будет по-прежнему удерживать позиции на севере. Поражение же его лишало оборону Тира всякого смысла.
— Мне нужна помощь, — заявил Ганс, — если мы хотим выиграть войну, вы должны мне помочь.
Буллфинч молчал.
— В чем дело? — спросил Ганс.
— Понимаешь, когда мы отступим к Риму, бантаги перекроют железную дорогу, ведущую в город. Это значит, что мы будем вынуждены обеспечивать
— И?..
— Я не уверен, что флот сможет поддерживать не только Рим, но еще и вас. Тогда нам придется заниматься исключительно перевозками, а мы должны еще присматривать за Карфагеном.
— Так возьмите их в окружение.
— Что мы и делаем. Хотя это еще одна операция, требующая транспортного обеспечения. Ганс, нам никогда не хватает средств для расширения, поскольку все деньги, выделяемые для военно-морской отрасли, идут на создание Второго флота на Великом море.
— Ты хочешь, чтобы я ушел отсюда?
Ганс попытался совладать с нарастающим гневом. Три месяца он торчит в этом проклятом городе, где люди гибнут от болезней и непрерывных стычек с врагом.
— Так ты хочешь, чтобы я ушел отсюда?
Буллфинч кивнул.
— Эндрю сказал, чтобы мы с тобой сами решали этот вопрос. Я считаю, Ганс, что нет необходимости сохранять этот фронт. Я не смогу оказывать тебе помощь зимой. Не забывай, что за тобой океан, который у северного берега уже сковало льдом. Еще пара недель таких холодов, и бог знает, что я буду делать. В первую очередь я должен снабжать Рим, потому что, потеряв Рим, мы проиграем войну. Ты говоришь, что Тир — отправная точка на пути к победе. Но этого надо ждать еще год или два, а меня беспокоит, что ты будешь есть в ближайшие две недели.
Ганс мрачно покачал головой:
— Да пошло все к черту, мы остаемся. Ты понял меня, Буллфинч? Мы остаемся.
Буллфинч молчал.
— Мы остаемся, — повторил Ганс. — Если мы уйдем из Тира, его займут бантаги, и нам уже никогда не удастся вернуть его.
— Эндрю говорил мне, что ты настроен именно так. Ладно. Но, если дела в Риме пойдут плохо, окончательное решение буду принимать я. Если я не смогу тебе помогать, я умываю руки.
Ганс кивнул.
— Если я приму это решение, Ганс, ты не передумаешь?
Ганс покачал головой:
— Если дело дойдет до того, о чем ты говоришь, Буллфинч, вряд ли здесь останется кто-нибудь, чтобы уносить отсюда ноги. Я уверен, что это ключевой пункт. Гаарк еще не знает об этом, но я-то знаю. И вы с Эндрю скоро тоже это поймете.
— Эндрю, тебе нужно немного поспать.
Эндрю поднял взгляд на вошедшую в комнату Кэтлин.
— Мне — поспать?
Он грустно усмехнулся и жестом пригласил ее сесть на стул возле его стола.
Кэтлин, тяжело вздохнув, села, и Эндрю взял ее руку в свою.
Сняв белый чепчик, она встряхнула головой, и рыжие кудри рассыпались по плечам. Эндрю улыбнулся и, коснувшись ее лба, убрал выбившийся локон.
Вздохнув, Кэтлин закрыла глаза и прижалась к его руке.
— Я так по тебе соскучилась. Сколько времени мы уже не спали вместе?
Эндрю тихо засмеялся. Он рос в пуританской среде, учился и работал в Боуден-колледже, где были очень строгие нравы, поэтому Кэтлин иногда приятно удивляла его своей прямотой в тех вопросах, о которых он стеснялся говорить.