Бригада 16. Похищение европы
Шрифт:
Непонятный страх, природу которого Александр так и не мог объяснить, закрался в сердце.
«Да ладно! Чего я медлю? Неужели боюсь привидений?» - бодрился Белов, но в глубине души он не исключал такую возможность.
Первым, кто сказал про призрака, был Федор. Лайза только посмеялась над Лукиным, а через несколько часов произошло нечто, испугавшее ее настолько, что у девушки случился нервный срыв, и память сама вытеснила страшное воспоминание.
Получается, что призрака видели уже двое? Могло ли это быть простым совпадением?
«Конечно,
– Это вовсе не совпадение. Наоборот, россказни Федора отложились у Лайзы в подсознании.
Она устала, измоталась, плюс еще эта сцена в аэропорту, потом и сам Лукин, побитый и возбужденный. Вот Лайза и убедила себя в том, что видела призрака. Все просто...»
Конечно, вроде бы все сходилось. Но Белов поймал себя на мысли, что скорее не Лайза убедила себя в реальности призрака, а он сам старается убедить себя в его отсутствии.
Ведь он явственно слышал вой, о котором упоминал Лукин. Вой и еще... Эти светящиеся линии на стене. Неужели они ему померещились?
«Да нет же. Они действительно были и складывались в какой-то рисунок. Но в какой?».
Дальше медлить было нельзя. Белов вдруг осознал, что если он не выяснит это прямо сейчас, то потом уже не решится никогда.
Он выключил фонарик. Анфилада погрузилась во тьму. Перед глазами еще несколько секунд бегали разноцветные огоньки, но потом они исчезли, и Белов на ощупь медленно пошел вперед.
«Alone in the dark». «Один в темноте» - так называлась знаменитая «страшилка», одна из любимых компьютерных игр Ивана. Саша никогда не мог понять, что может быть интересного, а уж тем более - страшного, в обыкновенной темноте?
Темнота всегда была для него чем-то сродни пустоте. Но сейчас он чувствовал совершенно другое. Этот густой мрак, заполнявший первый этаж митрофановского особняка, таил в себе нечто зловещее.
VII
– Ах!
– Ольга тихонько вскрикнула и открыла глаза.
На стуле рядом с кроватью сидел Шмидт и читал толстую книгу в красном переплете. Увидев, что Ольга проснулась, он улыбнулся и захлопнул книгу.
– Доброе утро!
– сказал он, взглянул на часы и поправился.
– Точнее, день. Ну, если еще точнее - вечер. Сейчас шесть часов.
Ольга смотрела на него так, словно никак не могла взять в толк, что он тут делает.
Но Шмидта это не смутило. Слова доктора Наршака произвели на него сильное впечатление. «Недостаток внимания и тепла, - на все лады повторял про себя Шмидт.
– Кажется, я старею - становлюсь излишне сентиментальным». Самоирония была лишь маскировкой - на самом деле Шмидт был твердо уверен, что все делает правильно. Он, как и Белов, не хотел повторять прежние ошибки.
Шмидт достал из кармана большой клетчатый платок и вытер испарину, выступившую на лбу Ольги. Получилось не очень ловко, зато искренне.
– Хочешь воды?
– участливо
Ольга спала беспокойно, металась и что-то говорила, но Шмидт не мог разобрать, что именно. На ее губах запеклись белесые корки, волосы спутались, но были и положительные признаки, на которые указал доктор Наршак: дыхание постепенно очищалось от алкогольных паров, а на щеках появился румянец.
«Значит, все будет хорошо, - загадал Шмидт.
– Она выкарабкается, и я ей помогу».
– Воды?
– Ольга нахмурилась. Она словно силилась что-то вспомнить и не могла.
– Да, пожалуй.
Шмидт наполнил пластиковый стаканчик.
– На, - сказал он.
– Пей понемножку, не торопись.
Два дня назад они привезли Ольгу сюда. Затем Белов улетел, а Шмидт помчался на поиски картины, переворачивая один художественный салон за другим. За три часа он умудрился поднять на ноги всю Москву. Среди столичных живописцев мгновенно разлетелась весть о том, что какой-то полоумный «новый русский» ищет репродукцию «Похищения Европы». Шмидт везде оставлял номер своего мобильного, и вскоре ему стали поступать разнообразные звонки.
Копию «Девочки с персиками» предлагали пять или шесть раз, «Петра I» - трижды; один и тот же живописец, икая и с трудом подбирая слова, пытался всучить ему рисунок, изображающий Анну Павлову в балете «Сильфида»; наконец, с интервалом менее чем в минуту, Шмидту предложили «Бабу с лошадью» и «Одиссея и Навзикаю», однако «Похищения Европы» нигде не было.
Дмитрий уже всерьез подумывал о том, чтобы ограбить Третьяковку, и прикидывал, как бы половчее это сделать, но вдруг раздался еще один звонок, и писклявая старушка сообщила, что у нее имеется копия «Похищения Европы», сделанная «покойным папа» примерно тогда же, что и оригинал.
– Беру!
– проревел в трубку Шмидт и попросил назвать адрес.
– Но вы должны учитывать, мон шер, - не смутившись, продолжала старушка, - что произведения искусства нынче в большой цене. Особенно, произведения дореволюционного искусства.
– Сколько?
– спросил Шмидт.
– Три тысячи серебряных долларов, и ни сантимом меньше, - загадочно ответила старушка.
Дмитрий не стал торговаться. Он посулил еще и большой шоколадный торт в придачу, а также букет алых роз, за что был назван «душкой» и «блестящим кавалергардом».
– Мне не терпится поскорее вас увидеть, мон шер, - сказала хозяйка картины, тщетно пытаясь придать голосу интонацию давно забытого девичьего смущения.
– Я жду, мон петит поручик!
– последнее слово она произнесла, отчаянно грассируя.
Шмидт задал боевому коню овса (попросту говоря, заправил «мерседес» 98-м бензином) и всадил шпоры в его крутые черные бока. По пути на Верхнюю Масловку, где и проживала означенная прелестница, Дмитрий успел заскочить в «Сити-банк» и снять со счета требуемую сумму. С цветами и тортом он тоже не обманул.