Бреслау Forever
Шрифт:
— Аккурат тех, кто имел какое-то отношение к тому делу. Остались только мы двое. Два одиноких песика, заблудившихся в городе. Тебя в армию не возьмут, потому что ты высоко взлетел. А я — калека, в армии мог бы только сортиры чистить. Да и то, не слишком хорошо.
Грюневальд начал кружить по комнате. Он был рьяным нацистом и не мог поверить, будто бы кто-то изнутри мог скрывать какую-то аферу. Он был настоящим немцем. Для него «да» всегда означало «да», а «нет» — «нет». В промежутке ничего не было. Он выполнял свои обязанности, как только мог хорошо. Гонялся за всеми теми ворами, преступниками, убийцами. Кричал «Хайль
— Знаешь что? — сказал он.
— Что? — Кугер изображал из себя памятник «особенной заинтересованности».
— Нам следует сообщить обо всем в гестапо.
Кугер выдувал дымовые колечки.
— Естественно. — Теперь он превратился в образец вежливости. — Гестапо уже завтра раскроет «тайную конспиративную организацию», которая послезавтра признается в том, что и вправду является «тайной конспиративной организацией». А на третий день расстреляют несколько евреев. Да. Это очень хороший план.
— Хватит издеваться, пораженец!
— Как кому-нибудь приложат дубинкой, так он признается, будто хотел откусить яйца у пса. А повод, чтобы расстрелять евреев или невыгодных немцев — будет хорош любой.
Грюневальд вознес руки.
— Боже, да перестань же говорить такие вещи!
— Боишься, что тебя подслушивают, нацист? В твоем гитлеровском раю?
— Прекрати!
Кугер поднял трубку телефона, стоящего на столе. Он знал, что может позволить в отношении собственного приятеля. Несмотря на свои убеждения и врожденное послушание, Грюневальд был честным человеком.
— Алло, коммутатор? Прошу прощения, хотел спросить, есть ли в моем кабинете подслушка?
Грюневальд вырвал у него трубку.
— Прошу прощения. У коллеги, как всегда, только шутки в голове. Просто, мы хотели попросить еще два кофе и несколько бутербродов.
Кугер обнял его своей единственной рукой.
— Ба-бах, ба-бах, ба-бах, — сказал он.
— Чего?
— Вроде бы, именно так звучат бомбы.
— Заткнись! — Грюневальд впервые утратил над собой контроль. — Проклятый пораженец!
— Бум, ба-бах, бум. Тра-та-та-та.
— Бум, ба-бах, бум! Страшно было, ужас! — рассказывал проводник Мищуку и Васяку. — Нам приказали строить аэродром на Грюнвальдской площади. И тут налетели американские бомбардировщики. Каждый спрятался, где только мог, даже в мышиной норе.
— И что? — спросил Васяк.
— Господи Иисусе… Начали валить. Это было такое «бум, бум, ба-бах». Но перед тем, вырывало воронку. Я видел, как людей рвало, как у них кровь текла из ушей, как их разрывало. А потом сделалось еще веселее. Прилетели русские. Тяжелых бомбардировщиков у них не было, так что завели концерт: «тра-та-та-та». Стреляли во всех из пулеметов, потому что это были легкие штурмовые самолеты.
Их перебил Борович. Он вел себя, словно лунатик. Неожиданно встал, а потом как будто раздумал. Уселся окостенело на мешках с песком, положил руки на пулемете Кольского. Глянул вверх.
— Мы подготовили огневую позицию, но стрелять нам не позволили. Тогда я залез на пушку,
— Что это была за битва? — заинтересовался Васяк. — Где?
Проводник только за голову схватился.
— Вот же неучи. Он же вам Мицкевича рассказывает, но так, чтобы вы поняли, в чем тут дело.
— Чего он нам рассказывает? — включился Мищук.
— Мицкевича! Это варшавская битва.
— В тридцать девятом? Или в двадцатом [34] ?
Проводник уселся на поручне балкона и только тряс головой. Борович положил ему руку на плечо.
— Спокойно, теперь нами будут править рабочие и крестьяне. Интересно, и к чему это нас приведет?
34
В 1920 — знаменитое «чудо на Висле», когда польские войска победили армии Тухачевского.
— К нулю, — ответил проводник.
Он повернулся к Мищуку с Васяком.
— Оригинальный текст звучит так: «Нам стрелять не приказывали, я поднялся на пушку и глянул на поле бое; гремело двести орудий. И я видел их командующего: прибежал, мечом махнул, и словно птица, крылья войска своего свернул…» [35]
— Здорово, — сказал Васяк. — А когда была эта резня?
— Давно, очень давно. — Проводник только махнул рукой и разочарованно устроился в углу балкона.
35
Адам Мицкевич. Редут Ордона (Рассказ адъютанта) (Перевод С. Кирсанова).
Юлиан Константы Ордон командовал артиллерией одного из редутов при обороне Варшавы от царских войск в сентябре 1831 г. Но он не погиб при взрыве редута, а эмигрировал за границу.
Нам велели не стрелять. Чтоб виднее было,
Я поднялся на лафет. Двести пушек било.
Бесконечные ряды батарей России
Прямо вдаль, как берега, тянулись, морские.
Прибежал их офицер. Меч его искрится.
Он одним крылом полка повел, будто птица.
— Наши выиграли?
— Не до конца. Ордон, командующий, взорвал свой редут. Похоронив своих и чужих.
— Ух ты! — Васяк был явно увлечен. — Так это был свой парень. Умный. Не хотел, чтобы его люди отправились в Сибирь, в гулаг.
Его перебил Мищук:
— А мы отправились, как последние тумаки.
— Ой, перестань. Мы, простые крестьяне. Мы же не знали, что оно такое минус сорок. А Ордон был парень ловкий. Откуда-то все это знал, вот и взорвал себя. Вот же, блин, повезло, зараза!
— Видимо, в газете вычитал.
Тут снова вмешался Борович.
— Хватит, Панове. Мицкевича я привел для того, чтобы обратить ваше внимание на магию чисел. — Он глянул на обоих милиционеров. — «А имя его: сорок и четыре».
Мищук прямо присел.
— Езус-Мария! Его звали Сорок Четыре Мицкевич? Это стольких их мать родила? Невозможно.
Борович поник.
— Звали его Адамом. Только я не это имею в виду. А магию чисел. Сорок четыре. — Он глянул на Васяка, который носил часы. — Который час?