Бремя одежд

Куксон Кэтрин

Приехав в третий раз, Беатрис опять обняла мать и, рыдая, начала умолять ее вернуться домой. Потому что, потому что… потом она торопливо и не совсем связно выложила, что хочет выйти замуж, что должна выйти замуж… должна… должна…

Грейс с трудом оторвала дочь от себя, посмотрела на нее – и поняла, зачем она понадобилась Беатрис.

Она послала не за Эндрю – за Дэвидом: Дэвид скажет наверняка.

Да, подтвердил Купер, Беатрис беременна, и случившееся вызвало у Дональда сердечный приступ. Он находился в больнице.

Впервые более чем за год кто-то заговорил

с Грейс о ее муже; Дэвид заверил, что она может смело возвращаться в Уиллоу-ли – состояние здоровья Дональда было настолько угрожающим, что он мог вообще не выйти из больницы.

Лишь через некоторое время – даже зная о том, что ее супруга нет в доме, – Грейс удалось преодолеть страх перед возвращением. Дни проходили за днями, и мысли о счастье Беатрис все больше занимали Грейс. «Она – дочь Эндрю, а не его,» – сказала она себе однажды и в тот же самый день сообщила молодому доктору о своем решении, потом позвонила Дэвиду и написала письмо Эндрю…

Эндрю прочитал его, вернувшись с работы. Едва он появился на пороге, миссис Макинтайр взяла конверт с каминной полки и подала ему. Это было первое письмо, написанное ему Грейс за все время ее болезни. Не раздеваясь, он сел и начал читать.

– Это от Грейс, – тихо сообщил он матери. Миссис Макинтайр стояла возле стола, обратив на сына почти невидящий взгляд.

– Я так и чувствовала.

– Она возвращается.

– Домой?

– Да.

– О, Эндрю… почему?

Когда он объяснил ей, женщина медленно села. Она ничего не говорила. Эндрю протянул к матери руку.

– Не надо. Не плачь.

– Но… но она уже и так столько пережила. Почему все так выходит? Будто этот дом… как-то влияет на нее… держит, не отпускает от себя. Я-то думала, что теперь… что теперь вы начнете новую жизнь.

– Я думаю, что грехи родителей не обязательно передаются третьему или четвертому поколению детей – мы с Грейс будем платить за них прямо сейчас тем, что до самой смерти не сможем жить вместе.

– Не говори так.

– Не могу себе представить, что она опять возвращается в Уиллоу-ли. Я полагал, что она поживет в том домике возле Бакфастлея, по крайней мере, несколько месяцев. Тетя Аджи привела там все в порядок и ждет ее… странно, – он медленно покачал головой – Меня абсолютно не занимают проблемы Беатрис. Наверное, это противоестественно.

– Нет, вовсе нет, – мать вытерла глаза. – Просто сейчас ты намного больше волнуешься о Грейс… это, видимо, тот Спенсер, о котором ты мне говорил.

– Да, это он, и я ничего плохого в его адрес сказать не могу. И вообще, кто я такой, чтобы выискивать недостатки у других – по крайней мере, у людей того класса?

– Но по отношению к… – миссис Макинтайр не закончила. Ее голос как-то странно потерял свою силу. Эндрю поднял голову.

– Что? – он поднялся и подошел к матери. – Что с тобой?

Старая женщина сидела, склонив голову и крепко прижав руки к животу. На ее лбу выступили капельки пота. Эндрю крепко обнял мать, и когда она снова смогла говорить, то, показав пальцем куда-то в потолок, сказала:

– Таблетки в верхнем ящике – во флаконе.

Пять

минут спустя Эндрю, опустившись перед матерью на корточки, нетвердым голосом спросил:

– И давно это у тебя?

Некоторое время она смотрела на сына молча, потом ответила:

– Года два.

– Боже милостивый.

Вся сжигавшая Эндрю жалость, сострадание к матери выразились в этих двух словах.

Джеральд Спенсер не понравился Грейс, но, по крайней мере, он имел один плюс – не был импотентом. Теперь Грейс думала о том, как уберечь Беатрис от позора. Это отвлекало ее от мыслей о себе самой и помогло, как ничто другое, ее возвращению к нормальной жизни.

Иногда на нее нападали приступы ужасного страха перед темнотой, перед тем, что она вновь начнет ругаться, и ей казалось, что она вновь возвращается к первоначальному болезненному состоянию. Но временами она совершенно правильно оценивала свое положение, понимая, что никогда не будет свободна для Эндрю, пока не устроит жизнь детей. Ее любовь к Эндрю возвращалась, но это чувство зависело – как, впрочем, и всегда – от благополучия детей.

Грейс совершенно хладнокровно решила, что если возникнет хотя бы малейший шанс возвращения Дональда домой, она на длительное время уедет отдыхать куда-нибудь, захватив с собой Джейн.

Это можно было бы сделать без скандала – для деревни она по-прежнему была «не в себе». Известно, тот, кто побывал в психушке, так и оставался как бы… немного «того». Про них обычно и говорили: "Знаете, они маленько «того». На большинстве людей клеймо «психически больной» так и оставалось навсегда – до самой смерти. Грейс страдала от того, что в глазах деревни она так и останется женщиной «не в себе», однако был в этом и положительный момент: никто не станет осуждать ее, если она устранится от забот о больном муже.

Как ни странно, со времени того нервного срыва Грейс стала бояться скандалов намного больше, чем прежде. Если бы разоблачение наступило много лет назад, пострадавшей была бы, в основном, она сама. Но сейчас – ее дети уже не были детьми. Стивен стал молодым человеком, дочери – девушками, причем в таком возрасте, когда люди бывают особенно впечатлительными. Ничто не должно было омрачать их жизнь.

И если было в ее прошлом такое, о чем Грейс вспоминала теперь с благодарностью, – так это то, что в тот ужасный вечер она не бросила в лицо Дональду всю правду.

Однако все опять пошло не так, как она планировала.

Через два месяца после того, как Беатрис вышла замуж, Дэвид сообщил Грейс, что Дональд выходит из больницы и отправляется в частную клинику, расположенную возле Хоува, – состояние его все еще оставалось тревожащим. Но на следующий день супруг Грейс собственной персоной появился в гостиной Уиллоу-ли.

Это произошло вечером, в начале весны тысяча девятьсот пятьдесят девятого года. Эндрю Макинтайр работал в саду, Джейн уютно устроилась на придвинутой к окну тахте, а Грейс сидела рядом, сложив руки на коленях, и смотрела на Эндрю.