Бражник

Враль Цагар

Впервые я увидел Лавра в компании студентов, моих сокурсников. Молодых, беззаботных и по большей части тупых, как пробки. В головах у нас гуляли ветра и пары этила. Мы были той еще шайкой.

И тут он – такой важный, как будто всех присутствующих купить может.

Уже потом я узнал, что Лаврентий просто не умел одеваться для выхода в общество. А тогда к нам его привела девушка, которую я любил больше жизни.

И вот я молча пялился на это чудо и молоток в его руках. Конечно, теперь Лавр был не в костюме, но те самые очки все так же сверкали на его носу,

как напоминание о славных временах, когда он еще выходил из дома.

Кто бы мог подумать, что моя жизнь сложится именно так!

Дело в том, что меня сызмальства учили решать вопросы силой. Когда я вырос, решать вопросы силой мне стало лень, поэтому теперь я не решаю их вовсе. Так что я оставил Лавра и его скворечник в покое. Оставил свои жалкие попытки сделать хоть что-то. Оставил свое мнимое бунтарство. Оставил все это на кухне, а сам прошел к себе в комнату, на диван.

Свет не включал. На кухне уже возобновились строительные работы, и я накрыл голову подушкой.

Номер Ярослава я так и не сохранил – не думал, что он мне когда-нибудь понадобится. Но в истории звонков он был единственным за день. Единственным за много дней, если точнее.

– У аппарата, – мгновенно ответил Ярослав.

За стенкой раздался удар лаврового молота. На всякий случай я уточнил:

– Ярик, ты?

Молоток стукнул еще раз. Я надеялся, что Лаврентий попадет себе по пальцу, но он, вроде, промахнулся.

– Я, родной.

Все затихло. Может, Лавр листал учебник труда или искал новый гвоздь.

– Насчет встречи – ты серьезно?

Ярослав усмехнулся мне в ухо, а молоток на фоне застучал с неунывающей бодростью.

– Ну да. А ты не поверил, что ли? Да если бы я захотел тебя надуть, я бы поинтереснее чего придумал!

Я промолчал, набираясь сил перед решающим ударом. Сглотнул и сжал кулак. По телу пошла нервозная дрожь.

– Я приеду, – наконец выдохнул я. Вот он, удар под дых. Мне же. От меня.

Ярослав удивлен не был.

– Приедешь, приедешь. Ну давай, до встречи.

Я посмотрел на часы. Часы показывали половину восьмого вечера.

Лавр неустанно работал молотком.

И почему самые паршивые ночи всегда оказываются самыми длинными?

Мама

– Я говорил, что заеду на днях, и вот он я!

По приезду в родной город я, разумеется, первым делом зашел к родителям.

– Ты говорил, что заедешь на днях, – согласилась мама, смотря на меня, как на сумасшедшего, – полгода назад.

Как-то раз я решил найти Большую Проблему Детства, чтобы обвинить родителей в моем несовершенстве. Решил только потому, что все так делают. Когда понял это, сразу же перестал.

А потом родная мать не пустила меня на порог отчего дома, и я чуть не обвинил её во всех моих бедах разом, вслух. Матерно.

Нет, у меня вполне себе хорошие родители. Мы с ними не уживаемся, но в этом нет их вины. А если и есть, ее точно не больше, чем моей.

Мать смотрела на меня со злобной жалостью. Ноги в пушистых тапочках твердо стояли по обе стороны порога,

у косяков. Помню, на уроках ОБЖ нам говорили, что в вот такую распорку нужно вставать при землетрясении.

Я вдруг заметил, что моя мать постарела.

– Тебе чего? – спросила она с заискивающей угрозой.

Мне почему-то стало неприятно быть ее сыном.

А еще я пожалел о том, что приехал.

– Да мне бы переночевать только, – оправдался я неправдоподобным тоном, хотя говорил чистую правду.

Нет, мам, я лучше буду ночевать на улице, чем позорно прибьюсь обратно под твое крылышко.

С собой у меня и вправду были вещи – спортивная сумка, которую мне купили еще для школьной секции по карате. Секцию ту я забросил уже после второго занятия, но несколько лет врал родителям и пару раз в неделю уходил из дома с этой спортивной сумкой. Они даже не интересовались толком, куда я иду, так что обманывать было проще простого.

Хотел бы я, чтоб родители на меня не плевали. Может, человеком бы вырос.

Теперь в той сумке лежал необходимый для выживания инвентарь, который выполнил свое предназначение даже лучше, чем я от него ожидал: обеспечил мне стопроцентную защиту от отчего дома.

И ведь это я еще отца не видел.

У моего отца было Место. Левая сторона дивана в большой комнате годами утрамбовывалась его авторитетной задницей. Контур вмятины лоснился на некогда ворсистой обивке внушительным кратером. Но Место моего отца казалось уютным только когда он в нем сидел. Когда он уходил и на диван садился кто-то другой, Место сразу теряло свой шарм.

Эта вмятина в диване была самым уютным местом в нашем доме.

Еще когда дом был нашим, в смысле.

Я решил, что отцу лучше не вставать со своего Места. Оставил мать на пороге с её застиранным фартуком, вцепившимися в дверную ручку пальцами и седой головой.

Я приехал в родной город, чтобы узнать, что я теперь сирота.

Подъезд в доме родителей точно такой же, как в центре занятости – краска зеленая, перила коричневые. А вот за окнами пейзаж другой: за окнами мой родной двор, который вдруг стал чужим. Как будто он тоже меня прогнал. Я видел квадратики этого двора три раза – с каждым лестничным пролетом все ближе и ближе, как будто падал на землю.

На улицу я вышел другим человеком.

Конечно, они меня любили. Где-то год назад. А сейчас уже и звонить бросили – знают ведь, что я денег попрошу. Нет, мои родители не плохие люди! Я просто слишком часто им врал и ни разу не возвращал долги. Такое никому не нравится.

Можно подумать, что я наркоман или недееспособный, но это неправда. У меня все хорошо, только вот со мной – не очень.

И я пошел. Снег, заботливо сваленный по краям дороги коммунальщиками, резал глаза своей белизной. Под ногами у меня было светлее, чем над головой. А я шел по дороге в школу, как будто в первый класс. Шел со своим баулом «на пару дней» и не знал, как эту пару дней переживу. Но в том, что пережита она все-таки будет, я не сомневался. Я знал, что я живучий. Одно только это грело мою пропащую душу.