Братья
Шрифт:
Это были казаки тех частей, которые прошлой ночью отбили у красных Уральск и днем были выброшены из города контратакой. Они спали вповалку. Горница сотрясалась вздохами и храпом, и Никите в первый миг было чудесно слушать беспокойное клокотание звуков среди людей, насмерть поваленных сном и застывших, как мертвецы.
Он отыскал глазами свободный уголок около печи, пробрался туда, перешагивая через спины, головы и ноги, положил на пол свой ранец и лег, как был — в шапке и шубе. Скоро удушливый смрад сделался
Открыв тяжелые веки, он увидел себя окруженным проснувшимися казаками. Они пили чай, какой-то неповоротливый разговор шел между ними, сразу застопорившийся, едва они заметили, что Никита пошевелился.
— Казак? — спросил его погодя черноглазый крепыш.
— Да, из казаков.
— Та-ак. Много ль служил?
— Я не обучен.
— Какой же бывает казак не обучен?
— Горазд чудно, — засмеялся кто-то, — вроде девки.
— Иногородний, — убежденно решил другой.
Черноглазый допрашивал:
— Братья есть?
— Есть.
— В войску?
— Старший — доктор.
— А младший — красногвардеец? — вдруг хитро подмигнул и осклабился черноглазый.
— Говорят.
— Сам быдто не знаешь?
— От Василь Леонтьича отстал, выходит? — спросил звонкий голос откуда-то сверху.
Никита поднял-глаза. На печи сидел казак, очень широкий в плечах, с маленькой, наголо остриженной головой, с лицом, оплетенным путаной круглой бородой в проседи, как в плешинках. Он чем-то сразу напомнил Евграфа, но только на одно мгновение.
— Да. А вы знаете отца?
— Василь Леонтьич меня лет пять кряду обсчитывал, как я ему гурты с Бухары гонял. Небось узнаешь!
Казаки засмеялись, крепыш опять подмигнул черным глазом и спросил:
— Что теперь делать, а?
— Что дадут, то и ладно, — звонко сказал широкоплечий. — Может, мне, старику, пимы полатает, у меня пятка вывалилась, а вижу я плохо.
Он, правда, стащил с ноги разбитый валенок и спрыгнул на пол. Он был очень высок, сильно горбился, голова его не шла к нему, точно ее сорвали с другого, низенького человека и посадили ему на широкие сухие плечи.
— Ну-ка, — сказал он, подавая Никите валенок, и звонкий его голос тоже был странен, как будто в неприятном, как у циркового борца, теле сидел по-настоящему веселый и простой человек.
Никита, ни слова не сказав, вышел из горницы.
— Не нравится? — расслышал он в сенях, и зычный хохот казаков встряхнул дом.
Весь день Никита ходил по форпосту, отыскивая подводу, с которой можно было бы уехать следом за Василь Леонтьичем. Но в поселке не оставалось ни одного городского человека, за ночь и поутру караваны ушли в степь, форпост обратился в военный лагерь.
Война была уже не под окном, а вот здесь, рядом, она затянула Никиту тесным
Вечером в горнице Никита встретил только одного знакомого — черноглазого крепыша. Тот быстро расчистил ему местечко около стола и налил кружку чаю. На полу казаки уже укладывались спать.
— Ты, видно, музыкант? — спросил черноглазый, как будто между прочим. — Я давеча твой багаж смотрел… так просто… для верности… У тебя там одна эта цифирь наложена… крючки. Я у староверов видал, только твоя быдто чуть помельче…
— Да, я музыкант.
Казак вытащил из-под стола мешок и засунул в него руку.
— На-ка, вали, — ласково и тихо пробасил он, подмигнув горячим глазом и протягивая Никите гармонь-однорядку.
— На гармони я не умею.
— Не можешь? — переспросил крепыш.
Он сокрушенно помотал головой и с боязнью пиликнул на дискантовом ряду.
— И я не могу, — вздохнул он. — А гармошка просится, чтобы играли. Я ее третьёводни на улице в Уральске подобрал, когда красных гнали. Так и была в мешке. Видно, кто из коммунистов посеял, гармошка с украшеньем.
Он снова боязливо пиликнул, потом спрятал гармонь в мешок и задумался.
— Жалко мне тебя, — вдруг сказал он, не глядя на Никиту, словно говорил сам с собою.
Он уложил Никиту подле себя. Но не успели они задремать, как в комнату ввалилась толпа казаков.
— Потеснись! Дай место! Растянулись! — кричали они, переступая через спящих и тормоша их ногами.
Спустя минуту все в доме содрогалось от гама и возни. Каждый отстаивал свое право на место руганью, криком, кулаками.
Над Никитой вырос широкоплечий казак с маленькой, точно чужой головою и звонким голосом. Он выкрикнул в ожесточенном нетерпении:
— Ты что тут, в шубе, развалился? Вставай!
Нагнувшись, казак схватил Никиту за плечо, и он увидел над собою злобные белые искры узких, как у кошки, зрачков. Маленькая дрожащая голова была готова сорваться с широких плеч и упасть на Никиту.
Он не помнил, вскочил ли сам или его оторвала от пола сухая, длинная рука чудовища. Он был мгновенно оттиснут к двери, и тотчас широкое плечо казака, мелькнув над головами, выбросило снизу согнутую в локте руку, и ранец, завертевшись под потолком, догнал Никиту и вышиб его в сени тяжким ударом по спине.