Братья
Шрифт:
Сотников помог Тубяку нарубить сухого ивняка и березы-сухостоя. Благо их вокруг было вдосталь. Правда, у костра остался только Кытманов, остальные занимались каждый своим делом. Мотюмяку и Тубяку сняли бродни, вылили из них воду, отжали пимы, вывернули голяшками наружу и аккуратно разложили у костра. На себя надели летние парки и бумазейные кальсоны, предусмотрительно положенные Катериной.
День прохладный, не комарный. Олени на длинном поводке паслись на опушке, выискивая сытный ягель. В лес не заходили, боясь спрятавшихся в листве комаров. Сотников с Кытмановым собирали на берегу разноцветные камешки и складывали в сумку. Тубяку поставил
26
Пущальня – рыболовная снасть.
27
Сагудать – есть сырую рыбу.
– Вон за той грядой видите вершину? – спросил Хвостов, прожевывая очередной кусок, и показал ножом на восток. – Это Медвежий Камень. Там есть уголь и руда. Кажется, рядом. Еще два перехода – и мы у горы.
Чиры шли за милую душу. И Сотников, и Мотюмяку, и Тубяку только причмокивали губами, наслаждаясь едой. Головы отдали Мунси, и она захрустела, уминая мягкую рыбью кость. Александр Петрович укоризненно качал головой.
– Ну людоеды, ну африканцы!
– А ты строганину пробовал? – поинтересовался Сотников. – Нет? А зря! Если б не строганина, цинга свалила бы всю тундру. От нее нет спасу, кроме строганины. Она и еда, и снадобье. Картошки не надо, а строганину дай. Это ж Север. А сагудай! Мягче его нет закуски из живности.
– Верю, глядя на вас. Глазами хочется, а душу воротит. Не могу побороть себя. Пока. Может, позже и пойдет, а сейчас – нет!
– Тогда ешь гуся копченого, коль свеженины не хочешь.
Выпили рому, закусили гусем да вяленой рыбой. Долго пили чай, как и положено при аргише. Курили Тубяку и Кытманов.
– Лучше строганину есть, чем дым глотать! – упрекнул шутливо Киприян Михайлович Кытманова. – Твоя привычка губительна, а моя – полезна для здоровья.
– Каждому – свое! – ответил судовладелец. – Но с трубкой легче думается.
– Не знаю. Не курю, а думаю постоянно. Считаю, голова без дыма светлее и нутро чище. Да и характер люблю держать. Брат Петр курит табачок черкасский, полжизни меня окуривает, а дым глотать не приневолил. Люблю стоять на своем.
Мотюмяку ощупывал сушившуюся одежду, влажные места подставлял огню, встряхивал и опять раскладывал ее на горячие от костра камни. Тубяку, в сухих запасных бокарях, караулил стадо, попыхивая трубкой. Потом поочередно поставил иряки торцом, осмотрел полозья и сказал:
– Сильно камень дерет дерево. Назад может не хватить.
– Заменим. Я взял четыре полоза и шесть копыльев [28] . Они на свободной санке в парусине, – успокоил Мотюмяку молодого Тубяку.
Кытманов достал карманные часы:
– Без четверти двенадцать, а ночи не видать. Может, двинемся дальше? Как олешки, Мотюмяку?
– Отдохнули. Можно аргишить.
Олени бодро пересекли невысокую цепь холмов «Шею» и вскоре подошли к северному уступу горы Медвежий Камень. Обогнув ее, вышли на ровную площадку Норильских гор. Здесь лето было в полном разгаре. У подножия горы настоящий
28
Копылья – стойки, вдолбленные в полозья нарт.
– Шабаш! – по-плотницки крикнул Хвостов. – Здесь будет наш станок. Медь рядом, а вон Угольный ручей. Там горючий камень.
Он резко остановил оленей.
– Тубяку, оленей выпрячь – и в горы. Там прохладней и ягеля полно. А тут – гнус. Бери провизию, ружье, одну иряку – и в путь. Я думаю, два дня нам хватит? – Хвостов смотрел на Сотникова.
– Как бегать будем! Надо горы обойти, осмотреть, камни собрать. Покумекать кое над чем вместе. Кытманов должен посмотреть. Он дока в золоте. Может, и в меди будет.
– Ладно, Тубяку! Два дня. Сигнал к спуску – два выстрела. У тебя беда – три выстрела. Понял?
– Понял. Возьми бинокль с собой.
Палатку развернули быстро. Наломали мягкого ивняка, покрыли им песок внутри палатки. Развернули и расстелили спальные мешки, а посередине поставили одну санку. Киприян Михайлович достал из вещмешка трехрожковый подсвечник и поставил на иряку. Зажег две свечи:
– Иди, Александр Петрович, погляди. В палатке от двух свечей светло. Можно даже кое-что и записать. Правда, мы купцы, а не топографы, но местность придется зарисовать. Ученые тут нужны в первую голову.
– Конечно, Киприян Михайлович, утрясемся – запишем. Надо посчитать, сколько рек и ручьев по пути от Енисея до этих гор. Выяснить, где залегают пласты. Реки разведать на заход судов. А потом уж заявлять это месторождение. Работы тут на десятилетия, а жизнь не так и длинна. Может, возьмем ружья да прогуляемся. У меня уже зуд.
– Не терпится тебе, Александр Петрович! Со мной то же самое было, когда попал сюда. Думал, вдруг рядом с медью и золотишко заблестит. Походили, поискали, песок в реках смотрели, но так и не нашли. Правда, я не успокоился, но и не огорчился.
Они надели надоевшие за дорогу и пропахшие дегтем и потом накомарники, взяли ружья и бинокли и двинулись вдоль Угольного ручья. Хвостов предостерег:
– Ходите так, чтобы палатка все время в глазу была, а костер зажгу – дымок ищите. В тундре много одинаковых мест, плутать можно. Не расходитесь. Теряться станете – стреляйте! Завтра на олешках смотреть будем.
И они медленно двинулись к нависшему над долиной утесу.
– Давай Медвежий Камень осмотрим! – предложил Сотников. – Вон, гляди, угольные осыпи.
Оба увидели: северный край горы, словно поясом, перетянут угольной осыпью. Она расширялась книзу и тянулась по склону ущелья на юг.
– Пойдем ближе к ручью, авось там уголек лучше видать, – предложил Сотников.
Ущелье неглубокое, но обе его стороны закрыты углем, доходящим до дна. Местами, сквозь осыпи, выдавалась порода, тусклым цветом выпадавшая из привычного восприятия угольных залежей.
– Киприян Михайлович, смотри, порода. Метра три толщиной – не меньше. Как в Хакасии. Ее даже топка парохода не может сварить. Но рубить ее придется, чтобы уголь достать.