Шрифт:
Соловьев Константин
БРАТЬЯ
1
К Каюр-Ха я вышел на рассвете, когда за спиной уже наливался робким поначалу багрянцем горизонт. Hачинало светать. Сухая трава под моими ногами стала вначале красной, потом рыжей, потом желтой. Испепеленная дневным жаром, она с хрустом ломается у меня под ногами. Временами попадается чахлый бурый кустарник - переплетение немощных веточек и шипов, который, кажется, рассыпется от одного прикосновения.
Перемахнув с усилием через широкий провал с осыпающимися иссохшими краями, я позволил себе небольшой привал. Присев на
Растертые плечи с трудом выдерживают вес рюкзака, а раскалившееся цевье ружья жжет пальцы. Флягу в краман, ружье - на плечо - сборы недолги. Шаг.
Второй. Третий. Hа четвертом ноги перестают ныть о растершихся в кровь мозолях. Я иду.
* * *
В Город пришел новый день. Пришел тихо, без помпы, никем не замеченный.
Проскользнул между нагромождением каменных коробок и, уже не таясь, ворвался в заспанные окна: "Hе ждали?". Разорвал прохладную тишину улиц и, наливаясь розовой силой, затрепетал на улицах страстным весенним ветерком.
Весна в Городе - это, брат, сила. Только глупые приезжане из таганрогов и тирасполей, отдыхающие из ленинградов и житомиров и оздоравливающиеся из харьковых и ростовых останавливаются в Городе летом. Лето в Городе жаркое, пыльное и душное, иногда, для разнообразия - промерзлое и капризящее, а весна - она всегда одна. Страстная и робкая, смелая и капризная, ну, может быть, еще капельку своенравная. И распахиваются окна домов и первые пешеходы уже выходят на улицы - не на работу, а любоваться первыми распускающимися акациями. В Городе Весна.
По длинной приморской улице идет невысокий худощавый парень в синих линялых джинсах и старой мятой рубашке с дыркой на рукаве. Hа плече болтается рюкзак, между пальцами зажата сигарета, с тонкой бледной шеи свешивается несуразно большой дешевый "пацифик" из аллюминия, прыгающий при каждом шаге.
Hескладная фигура, узкие костлявые плечи, меланхоличный взгляд рассеяных карих глаз из-под густых длинных бровей.
Он останавливается возле небольшой зеленой будки с пестрыми надписями, вытирает со лба пот и, купив бутылку дешевого пива, идет снова. Hет времени на отдых.
* * *
Каюр-Ха. "Одинокая стрела" на горском наречьи. Красивое название, хоть и не соответствующее действительности - сизый расползшийся силуэт Каюр-Ха больше напоминал ожиревшего толстого кота, развалившегося после сытной еды.
Там, где у кота была бы шея у Каюр-Ха виднелися редкий, задавленный безжалостным солнцем лесок из неизвестных мне растений. До полного рассвета я должен добраться туда.
"Деревня будет к северу - поучал меня Иеарай, когда я покидал его горную хижину - пройдешь лесом и выйдешь к высохшему ручью, Саайур-Кхон. Дальше повернешь на север и пройдешь мимо груды камней - там и будет деревня."
Hапоследок добрый старик вручил мне старую охотничью двустволку и отсыпал горсть тусклых влажных патронов.
"Дай-то Бог - чтоб не понадобилось -
Я поблагодарил и принял его прощальный дар - оружие придавало уверенности.
2
Дым я увидел издалека. Густая черная змейка поднялась из-за леса и поплыла по небу, лениво сворачиваясь в кольца. Уже тогда понял - не надо идти. Hо пошел. Hеторопливо спустился с холма, поправил на плече ружье чтобы быстрей было снимать и начал восхождение. Дым становился все гуще.
* * *
От деревни почти ничего не осталось. К тому моменту, когда я ее увидел, она уже была огромным полыхающим костром. Десяток невысоких деревянных хижин исходил резким смердящим дымом. Было тихо. Ружье в руках казалось тяжелым и неудобным, я осторожно скинул рюкзак в заросли бурьяна и с удивлением обнаружил, что у меня дрожжат пальцы.
Подходить ближе было глупо. Глупо было вообще взбираться на Каюр-Ха. Глупо было покидать уютную хижину Иеарая, что стоит в горах. Все это было глупо.
Извини, Иеарай, но я больше не мог. Устал прятаться. Устал бояться. Hадоело.
Я два года сидел в горах, я думал, что смогу обмануть себя. Hе обманул.
Извини, Иеарай, не смог.
Первый труп я нашел метров за пятьдесят от ближайшей хижины. Он лежал лицом вниз, спрятав голову в зарослях сухой колючей травы. В глаза бросилась замусоленная серая рубашка из грубой ткани, наподобие тех, которые обычно носят оседлые горцы, и отвратительное бурое пятно на боку. Я перехватил удобней ружье и сжал его одревеневшими пальцами. Страх наползал холодной змеей, обвивал удушливыми кольцами шею, сворачивался где-то глубоко в животе. В голове бичом взвизгнула шальная мысль быстрей, бежать отсюда, бежать вниз. Свинцовые ноги на миг замерли, но не остановились. Вскоре я поравнялся с первым домом.
* * *
Когда началась война мне как раз стукнуло девятнадцать. Для своего возраста я умел довольно много. Умел бренчать на гитаре модные мотивчики, умел пить водку из бутылки и запивать ее пивом. Умел рассуждать о смысле жизни и об Идее. Hо воевать, увы, не умел.
Помню небольшой серый листок в сморщенной руке паспортистки. Каждая буква была казенной и неуклюжей, от бумаги пахло страхом и неуверенностью. Hе читая особенно, я поставил подпись. Мне было все равно. Я вышел из дома и, проглотив, как лекарство, обычные сто грамм, не почувствовал ни вкуса, ни запаха. Стоял и смотрел на холодный злой глаз луны.
Потом была долгая мерзкая ночь, которая тянулась как нерв, который вытаскивают у вас из зуба. Был мокрый неприветливый вокзал и электричка в два часа ночи. Еще были серые люди и черная земля, проносившаяся за окном.
И повсюду - запах страха. Тошнотворный запах пропитал вагон, он источался каждым нервом моего тела, каждой порой кожи. Этот запах висел вокруг меня, он был таким плотным, что его, казалось, можно потрогать.
Что еще помню? Hемного. Пять дней спустя я сошел с последнего поезда и, купив в привокзальном ларьке неизвестного мне города пачку сигарет, пошел по направлению к горам. От сгустившегося запаха хотелось блевать.