Братья Стругацкие
Шрифт:
Быков объявляет пассажирам: «Мы падаем в Юпитер».
В сущности, это верная смерть. Все понимают, какая судьба ждет корабль, но никто не поддается страху. И когда капитан переспрашивает, хорошо ли все его поняли, Моллар получает, наконец, случай сверкнуть чисто французским остроумием: «Теперь мы будем падать в Юпитер всю нашу жизнь».
Сильная, мужская сцена, без истерик и заламывания рук.
Пока экипаж лихорадочно ремонтирует «Тахмасиб», планетолет медленно проваливается в юпитерианскую атмосферу. Он достигает, наконец, того слоя, где плотность и давление позволяют
«— Кангрен большой молодец, — сказал Дауге. — Его расчеты просто замечательно точны.
— Не совсем, — сказал Юрковский.
— Это почему же? — осведомился Дауге.
— Потому что температура растет заметно медленнее, — объяснил Юрковский.
— Это внутреннее свечение неклассического типа, — возразил Дауге.
— Да, неклассического, — сказал Юрковский.
— Кангрен не мог этого учесть, — сказал Дауге.
— Надо было учесть, — сказал Юрковский. — Об этом уже сто лет спорят, надо было учесть.
— Просто тебе стыдно, — сказал Дауге. — Ты так бранился с Кангреном в Дублине, и теперь тебе стыдно.
— Балда ты, — сказал Юрковский. — Я учитывал неклассические эффекты.
— Знаю, — сказал Дауге.
— А если знаешь, — сказал Юрковский, — то не болтай глупостей.
— Не ори на меня, — сказал Дауге. — Это не глупости. Неклассические эффекты ты учел, а цена этому сам видишь какая.
— Это тебе такая цена, — рассердился Юрковский. — До сих пор не читал моей последней статьи.
— Ладно, — сказал Дауге, — не сердись. У меня спина затекла.
— У меня тоже, — сказал Юрковский. Он перевернулся на живот и встал на четвереньки. Это было нелегко. Он дотянулся до перископа и заглянул в него. — П-посмотри-ка…»
Что для них важнее: ужас перед темной бездной гибели, воспоминания о пережитом или какой-то совершенно новый инстинкт, совсем недавно появившийся у творческих людей, — стремление непрерывно получать новые знания?
Явно — последнее.
Быков все же находит рискованный способ спасти корабль и, работая с экипажем на пределе возможностей, вытаскивает его из водородной пучины Юпитера. «Тахмасиб» доставляет груз на Амальтею, космосу на этот раз не позволяют забрать ни одной человеческой жизни.
Издатель настойчиво советовал авторам «обмажорить» концовку.
В результате она действительно зазвучала патетически: «Быкова директор узнал последним. Быков был бледен до синевы, и волосы его казались совсем медными, под глазами висели синие мешки, какие бывают от сильных и длительных перегрузок. Глаза его были красными. Он говорил так тихо, что директор ничего не мог разобрать и видел только, что говорит он медленно, с трудом шевеля губами. Возле Быкова стояли руководители отделов и начальник ракетодрома…
— Товарищ Кангрен, планетолет „Тахмасиб“ с грузом прибыл».
Но если финал повести и стал результатом неких редакторских настояний, то это, кажется, тот редкий случай, когда вмешательство редактора в работу талантливых авторов принесло добрые плоды. Да, концовка несколько выбивается из общего стиля повествования, но она, что называется, — «народная». Требовалась смысловая «отбивка» — как в последних кадрах киноленты, когда завершающая сцена естественно предваряет собой торжественную музыку и появление титров.
Ее и сделали, «…с грузом прибыл».
Звучит музыка.
9
Повесть «Путь на Амальтею» хороша тем, что в героизме ее персонажей нет ни казенщины, ни драматической наигранности. Они ведут себя естественно. Люди завоевывают космос, космос наносит контрудары, экипаж и «Тахмасиб» попали на передовую, сразились, победили, и… всё опять возвращается в обычный, более спокойный режим противостояния.
Обычные люди…
Но как они хороши!
10
В архиве Бориса Натановича сохранился предварительный вариант повести «Путь на Амальтею» под названием «Страшная большая планета». Он резко отличается от окончательной версии, опубликованной в 1960 году. Во-первых, там еще нет старой компании, штурмовавшей Венеру на «Хиусе», — Быкова и прочих. Во-вторых, там нет счастливого конца. Сначала гибнет капитан звездолета… затем врач… Остальные героически продолжают работу, но чувствуется: спасения ждать неоткуда, смерть не за горами. И, в-третьих, там нет глав, посвященных научному центру на спутнике Юпитера.
Но все это — отличия сюжетные, можно сказать, формальные.
Гораздо важнее отличия, коснувшиеся самого духа повести, творческого метода ее авторов.
Прежде всего, в «Страшной большой планете» происходит своего рода соревнование планеты Юпитер и маленькой группки отважных людей за читательское внимание. Они совершенно равноправны — от первой строчки до последней. Аркадий Натанович, единственный автор этого варианта повести, с увлечением обрушивает на любителей фантастики сведения о Юпитере, теории о Юпитере, картинки Юпитера…
А люди?
Ну что люди?
Да, они храбры, да, пафос творчества перед лицом неотвратимой гибели создает вокруг них ореол мрачного величия. Они будто вынырнули из времен Прометея, из горнила мужественной, но обреченной на поражение борьбы титанов против олимпийцев. Однако персонажи словно подняты на котурны, выглядят слишком театральными. А занавес, опускаемый над их последними часами (днями?) в ловушке юпитерианской атмосферы, создает царапающее ощущение пропавшей концовки. В итоге Юпитер вызывает больший интерес, чем его исследователи.