Братья Гримм

Герстнер Герман

Якоб Гримм тоже надеялся, что решения Венского конгресса будут способствовать объединению Германии, но, увы, этого не случилось. Не теряя времени, как можно быстрее надо возвращаться в Кассель, к братьям, к сестре!

Вильгельм Гримм в это лето путешествовал по Неккару и Рейну — романтическим в те времена рекам, с горами и замками по берегам; любовался в Гейдельберге, как когда-то его брат, собранием картин Буассере.

Якоб, завершив венскую одиссею, возвратился в Кассель. Некоторое время он еще обсуждал с родными двусмысленные результаты Венского конгресса, но постепенно внимание и поддержка домашних успокоили его.

В сентябре 1815 года он писал своему другу Августу фон Гакстгаузену: «Я хорошо

понимаю твое мрачное настроение из-за положения дел в нашем обществе; порой я чувствую себя точно так же, личное при этом забывается. Только мы в нашем стремлении к самому возвышенному и лучшему ежедневно сталкиваемся с посредственными людьми, не желающими это понять; так давай же, дорогой Гакстгаузен, сохраним хорошее расположение духа; ведь большинство правительств Германии еще не освободилось от старой, липкой гнили; дай время созреть и взять силу лучшим убеждениям, ведь в один день это произойти не может. Мы прочно стоим на земле и поэтому не должны все воспринимать слишком всерьез и близко к сердцу, а должны каждый на своем месте добросовестно содействовать тому, чтобы все шло по правильному пути».

Вскоре после возвращения домой Якоб должен был, подчиняясь приказу, снова отправиться в Париж, вторично занятый союзниками. Здесь ему надлежало определить, какие рукописи попали в Париж во время военных событий, а также выполнить ряд дипломатических поручений своего курфюрста. В этой поездке он познакомился с советником верховного суда Эйххорном, ставшим впоследствии прусским министром по делам образования и культов.

Находясь в Париже с дипломатической миссией в октябрьские дни 1815 года, Якоб вновь, и теперь уже твердо, решил покончить с этой карьерой и заняться любимой работой в тиши кабинета.

И вот как гром среди ясного неба — официальное письмо из Касселя, в котором сообщалось, что он включен в состав гессенской делегации на сессию Германского союза во Франкфурте. «Я ни за что больше не останусь на дипломатической службе, — заявил Якоб, — и, безусловно, сегодня же напишу об этом курфюрсту». С помощью курфюрстины все удалось уладить. Главное, что курфюрст при этом не был оскорблен. Более того, Якоб мог просить другое, более подходящее для себя место. Он надеялся получить в Касселе место архивариуса или в библиотеке, где Вильгельм работает секретарем. Вывший ее руководитель Штридер скончался в 1815 году — была вакансия.

В декабре 1815 года, закончив все дела в Париже, Якоб возвращается почтовым экипажем через Брюссель в Кассель. Почти два года странствовал он по Франции и Австрии, был в Париже и Вене, и вот наконец переступил порог родного дома. Братья опять были вместе!

Якоб и Вильгельм подошли к стеллажу с книгами. И вновь Якоб испытал чувство радости и удовлетворения: рядом с научными книгами и первым томом «Детских и семейных сказок» стояла еще одна, которая появилась в этом году и на которой было написано: «Братья Гримм». Это был второй том «Сказок».

Второй том сказок

Многие, кто дал прекрасный материал для первого тома, помогали братьям Гримм в подготовке и второго. Среди них — Дортхен Вильд и старая Мария из дома кассельского аптекаря. Вот сказка о поющем жаворонке, рассказанная Дортхен: «Некогда жил-был человек, он собирался в далекое путешествие и, прощаясь, спросил своих трех дочерей: что им привезти. Старшая попросила жемчуг, вторая — бриллианты, а третья сказала: «Дорогой отец, привези мне поющего жаворонка». Но оказалось, достать жемчуг и бриллианты было намного проще, чем поющего жаворонка!»

Среди сказочных сокровищ старой Марии была сказка о короле и его трех дочерях. Она же поведала сказку о принце-лягушонке. Младшая дочь встретилась с лягушонком, который превратился в сказочного принца, потому что не испугалась принцесса спать в одной

постели с лягушкой: «Лягушка прыгнула под подушку, и принцесса уснула. Когда она утром открыла глаза и подумала, что лягушка, наверное, ускакала, то увидела перед собой прекрасного молодого принца, который сказал ей, что он был заколдован и что она освободила его от колдовства, так как обещала стать его возлюбленной. И пошли они к королю. Король благословил их, и была отпразднована свадьба».

Участвовавшая в подготовке первого тома сестра Брентано госпожа Йордис знала еще одну сказку о заколдованной лягушке («Лев и лягушка»), которая также кончалась большой свадьбой. Сказку «Про умного портняжку» прислал германист Фердинанд Зиберт. В этой сказке портной, на вид неказистый, перехитрил ужасно гордую принцессу и женился на ней: «А портняжка мой поехал себе преспокойно в кирху и обвенчался с принцессой, и жил с ней он счастливо, точно жаворонок полевой. А кто сказке моей не верит, пусть талер дает живей!»

Гессенские сказки для второго тома рассказала Доротея Фиман, жившая в деревне Нидерцверен, недалеко от Касселя. Как старая Мария из аптекарского дома в Касселе подарила прекрасные сказки для первого тома, так и Доротея Фиман обогатила второй том множеством историй — около двадцати. О рассказчице Вильгельм Гримм писал: «Эта женщина, по фамилии Фиман, еще крепкая, ей немногим более пятидесяти, у нее приятное лицо, острый взгляд светлых глаз; в молодости она, по-видимому, была красива. Все старинные сказания она цепко держит в своей памяти. Рассказывает спокойно, уверенно и необыкновенно живо, с большим удовольствием; первый раз она рассказывает совершенно свободно, затем, если попросят, медленно повторяет еще раз, так что при некоторой тренировке за ней можно и записывать. При этом способе многое удается записать буквально, благодаря чему записанное не вызывает сомнения в его подлинности. Кто полагает, что легкие искажения при передаче сказок неизбежны, что они небрежно хранятся рассказчиком в памяти и что поэтому, как правило, невозможна их долгая жизнь, тому следовало бы послушать, насколько точна она при повторении рассказанного, как тщательно следит за верностью повествования; при повторении она ничего не изменяет и, если заметит ошибку, тут же сама прерывает рассказ и исправляет ее. У людей, ведущих из поколения в поколение неизменный образ жизни, приверженность к точности в передаче сказок и преданий намного сильнее, чем мы, люди, склонные к изменчивости, можем себе это представить. Именно поэтому, как неоднократно проверено, эти предания безупречны по своему построению и близки нам по своему содержанию».

Обладая таким сказочным богатством, Доротея Фиман сама жила в бедности. За время прошедшей войны она потеряла большую часть своего имущества. К тому же помогала своей дочери, молодой вдове с шестью голодными детьми. Какое все же счастливое стечение обстоятельств, что эта женщина встретилась с братьями Гримм и братья сохранили все богатство, которое подарила им много выстрадавшая в жизни сказительница! Ей не довелось увидеть книгу, в которой было много ее сказок: в конце 1815 года она умерла. Читая такие сказки, как «Доктор Всезнайка», «Бедный работник с мельницы и его кошечка», «Черт и его бабушка», «Гусятница», «Ленивая пряха», «Солнце ясное всю правду скажет», вряд ли можно было представить, что рассказала их женщина, прожившая тяжелую жизнь. Да, она знала нужду, но, когда рассказывала сказку о трех подмастерьях, в голосе ее звучало сострадание: «Наступило время, когда они ничего больше не зарабатывали, их одежда превратилась в лохмотья...» Видела она и мучения отслуживших солдат и инвалидов, брошенных на дороге. Ее сказка «Чертов чумазый брат» начиналась такими словами: «Одному отставному солдату жить стало нечем, и не знал он, как ему из такой беды выпутаться».