Братья Блиновы
Шрифт:
Десятки изобретений. Может быть, даже сотни - некоторые произведения братьев отличались такой "специфичностью", что получить авторские свидетельства на них было совсем непросто или вовсе невозможно.
Волжские изобретатели делят свои "поделки" на "серьезы" и "курьезы". Практически вечный, неперетирающийся трос, скрученный не из проволоки, а из наборных тонких стальных полос, - это серьезно. Кстати, если стальные полосы сделать достаточной толщины, трос превращается в великолепный гибкий вал для точных, боящихся ударов механизмов.
Или целиком металлическое колесо, но такое "шелковое", что вполне заменяет автомобильное с пневматическими шинами, а заодно и громоздкими рессорами, - тоже серьезно.
Ну, а "курьезы"... Если изобретения вызывали недоверие, братья попросту принимались за что-нибудь новое.
Блиновы были редакционной достопримечательностью, так как о них никому не удавалось написать хорошую статью или очерк, хотя пытались многие. И Краснощеков пытался, но...
От младшего брата Евгения ушла жена, а сын-школьник остался с отцом. Петр - вовсе не женат. Так и живут они втроем в своем небольшом домике. Да еще бесхвостая дворовая собака - четвертая душа.
Совсем недавно Блиновы вдруг заинтересовались электроникой. При последней встрече беседовали с Краснощековым о синдроме гениальности, о таинственном четырехмерном континууме "пространство - время" и прозрачно намекали, что работают над телепортатором.
"А ведь изобретут телепортатор, - продолжай улыбаться, думал Краснощеков.
– Эх, хорошо бы вот так, прямо сейчас, раз!
– "Здравствуйте! Как живется, как можется? Не сумею ли чем облегчить вашу задачу?" Постой, постой... Неужели?..
Ну, ну, не горячись, говорил Краснощеков себе на сей раз совершенно спокойно: он был готов к "эксперименту".
Он успел снять с руки часы и положить их перед собой на крышку стола пятнадцать минут одиннадцатого. Поставил локти на зеленое сукно, прикрыл ладонями глаза и лоб.
Все в порядке. Поехали!..
Краснощеков стоял посередине комнаты на круглом алюминиевом пьедестале, от которого к голландской печи отходило множество разноцветных проводов. Печь обтянута толстым картоном, густо утыканным радиодеталями. А рядом, перед гудящим, мерцающим зеленым светом телеэкраном, сидит младший брат, Евгений Павлович, и на голове у него яйцеобразный шлем, похожий на парикмахерскую сушилку. Петр Павлович выглядывает из-за спины брата.
Зеленоватый свет экрана делает братьев похожими на привидения. Четыре застывших от ужаса глаза глядят на Краснощекова.
"Не хватало еще, чтобы они повредились в уме", - подумал Краснощеков и, чтобы их успокоить, сказал как можно более приветливо:
– Как дела? Я к вам мимоходом. На несколько минут.
Но тут он заметил, что братья смотрят мимо него, на дверь.
Краснощеков оглянулся и увидел, что дубовая дверь заложена на кованый железный крюк - произведение какого-то безвестного цыгана, забредшего в Сызрань со своим табором, наверно, еще в прошлом веке. Братья работали над изобретениями, как тульские оружейники, хорошенько забаррикадировавшись "от сглазу".
– Я закрыл
– На всякий случай.
И сошел с пьедестала.
Дымился паяльник. Пахло канифолью. Пол был усеян мелкими радиодетальками, которые хрустели под ногами, как насекомые.
Споткнувшись о гирю, а потом больно ушибив колено о массивную шестерню лебедки - его братья натягивали струны своего цельнометаллического со сверхмягкой амортизацией колеса, - Краснощеков подошел к книжному шкафу и стоявшему рядом с ним портфелю. Этот внушительного размера портфель Блиновы придумали года два назад, бумаги в него можно было складывать не как обычно, а стопой, горизонтально.
– Аристотель... Ого!.. Рамачарака!.. Радиотехника... "Высшая математика" Смирнова, "Психология" Платонова... Ба-а! "Шизофрения"!.. "Гносеология современного прагматизма"... Ну и ну!
Краснощеков читал на корешках названия книг, которыми сейчас пользовались Блиновы, и слышал, как за его спиной нервным шепотом препираются братья.
"Это ты захотел, мальчишка!.." - "Не дури, Петя! С больной-то головы, да на здоровую..." - "Вдруг это опасно!.." - "Но у нас ведь не готово..."
– Угостите-ка меня чайком, - сказал Краснощеков, оборачиваясь и дружественно улыбаясь. Не волнуйтесь, все будет хорошо.
И братья засуетились.
Петр Павлович схватил синий эмалированный чайник, к которому вместо дужки был приспособлен кусок бельевой веревки, и побежал к крану. А Евгений Павлович, усовестившись, что на покрытом газетой столе валяются хлебные крошки, рыбьи позвонки и шкурки, тут же расстелил сверху свежую газету. Поставил стаканы, принес хлеб, рядом с ним положил связку воблы, от вида которой у Краснощекова потекли слюнки.
Этот фокус с газетой братья, видимо, проделывали не однажды. Краснощеков осторожно поинтересовался и насчитал четыре "культурных слоя".
Они сидели за столом, накрытым свежей газетой, ждали, пока закипит чайник, чистили воблу и вели содержательную беседу.
– Так как же вы себя чувствуете?
– Хорошо. Петр Павлович.
– В дороге всякое бывает...
– Верно.
– А как гам... погода?
Братьев била нервная дрожь, и они непрерывно ерзали на табуретках, словно их снизу припекало.
– Да успокоитесь же!
– не выдержал Краснощеков.
– С погодой полный порядок!
– Я-я спокоен, - заикнувшись, сказал Петр Павлович.
– Как в санях еду!
Легкий на подъем, он тотчас бросил воблу, вскочил, подбежал к кровати и живо надел на себя ремни лежавшего поверх одеяла аккордеона. Сверкающий, перламутровый аккордеон был единственной роскошной вещью в их доме.
– Вот, пожалуйста!
И комната наполнилась низкими, органными звуками.
Теперь было ясно, что Петр Павлович начал успокаиваться, а успокоившись, крепко задумался. Краснощекову это знакомо. "Сейчас Петр Павлович где-то далеко, - подумал он.
– Вернее, он-то здесь, а мысли его за тридевять земель".