Братва
Шрифт:
Стоявший на длинном дубовом столе гроб отражал лакированной поверхностью чуть колеблющиеся огоньки и выглядел каким-то мрачновато-веселым одушевленным предметом.
Чтобы отделаться от этого странного впечатления, я намахнул коньяку и закурил из портсигара. Терпкий духмяный дым наполнил мозг воспоминаниями. О том, как мы пили с Каратом прошлым летом водку «Черная смерть» и насмехались над ее названием, не подозревая, что через какой-то годишник один из нас поимеет ее уже не в виде алкогольного напитка, а в натуре...
Мне скоро прискучило грустить в одиночестве, и я вызвал
Боевики делятся на две полярные категории – вдумчивых философов вроде меня, и легкомысленных жизнелюбов вроде Цыпы. Наблюдая, как уже после первой поминальной рюмки мальчики неприлично-громко загалдели, не обращая никакого внимания на гроб, я был вынужден с прискорбием констатировать, что нынче за столом представлена в основном вторая категория. Но от нравоучительных речей воздержался. Бессмысленно тыкать людей в их врожденные пороки, да и недостаточно хорошо знали они Карата. Впрочем, чужая смерть, пусть даже надежного кента, не стоит того, чтобы надолго опускать себе настроение.
Прихватив бутылку, я поднялся на второй этаж в один из свободных номеров, предоставив братве поминать коллегу по собственному разумению и вкусу. Ехать домой смысла не было – все одно утром должен принять участие в похоронах. Отдать последний долг, так сказать.
Пробудило меня тихое деликатное покашливание. Это был старик Петрович, догадливо украсивший ночной столик бутылкой полусухого шампанского и вазочкой с мандаринами.
– Время поджимает, Михалыч, – пояснил он, ловко освобождая пластмассовую пробку от проволочного заграждения. – Через час вынос тела. За дверями Цыпа хипишует. Я ему не позволил поднимать тебя ни свет ни заря.
– И правильно сделал! Давай его сюда.
Откинув плед, служивший мне одеялом, я поднялся с дивана и быстро восполнил недостающие части одежды.
– Все путем. Сгорел кошкин дом, – доложил Цыпа, усаживаясь за столик напротив меня. – Пожарная машина только через два часа после возгорания прикатила – тушить было уже бесполезно.
– Ладушки. Но он скорее собачий, – я налил в три бокала шипучую виноградную жидкость. – Давайте помянем безвременную гибель ментовской недвижимости!
– Может, и городскую хазу прокурорскому фраеру спалить? – предложил Цыпа, которому шампанское явно шибануло в голову не с той стороны.
– Не суетись, Цыпленок! – одернул я не в меру развоевавшегося приятеля. – Если понадобится – скажу. Как говорится, не лезь в пекло раньше батьки!
Проводить Карата в последний путь собралось немногим больше ста человек. В основном персонал наших собственных заведений. И некоторые представители полудружественных фирм, также занятых в сфере индустрии развлечений. Из тех, понятно, кто мыслит масштабно и счел целесообразным подчеркнуть проявлением сочувствия свою к нам лояльность.
Карат был калибром поменьше Кисы, и похороны на этот раз не отличались помпезностью. По крайней мере столы с халявной водкой и пивом мы выставлять на улицу не стали.
Но автокавалькада
До чугунных ворот городского кладбища при малой катафалковой скорости добирались чуть не два часа. Здесь транспорт оставили на приколе и дальше пошли уже пешком. Четверо охранников из клуба «У Мари» подставили мощные плечи под полированный ящик с бренными останками своего коллеги.
На фоне солнечно-радостного дня печальная процедура похорон выглядела еще печальней. В ветвях кладбищенских берез, беззаботно чирикая, порхали желтогрудые синицы, словно весело намекая – живи, пока живется!
Но мне на память пришли совсем другие слова: «Летай иль ползай – конец известен. Все в землю лягут, все прахом будет...» Даже у писателя-большевика можно встретить дельные мысли.
Хотя «летать», на мой взгляд, все же предпочтительнее. Интеллигентнее как-то.
Траурный марш Мендельсона вернул меня из эмпиреев в действительность. На удивление трезвые музыканты старательно-профессионально отрабатывали свой хлеб. Слушая скрипку, я так расчувствовался, что собрался было толкнуть речь над свежевырытой продолговатой ямой, но, увидев совершенно равнодушные лица окружающих, передумал. Очевидно, все уже мысленно находились в банкетном зале «Кента», где их ждали накрытые для поминок столы.
Так скромно и отправился братишка Карат на свидание к прожорливым земляным червям без торжественно-траурных речей и салютов. Как и положено простому представителю нашей весьма непростой профессии.
Даже на постоянно глупо-жизнерадостного Цыпу мрачноватое мероприятие, видно, произвело малоприятное впечатление – он молча крутил баранку «мерса», о чем-то сосредоточенно думая.
– Надо бы поприжать бригаду могильщиков, – вдруг заявил он. – Пусть процент от навара, суки, отстегивают! Прикинь – только за яму эти ловкачи миллион с меня нагло состригли!
Да, Цыпа просто неподражаем. Даже сейчас все его мысли направлены на работу.
На поминки я не поехал – разумно посчитав, что отдал дань сполна в этом плане еще вчера. У меня были иные заботы. Как говорится, Богу – Богово, а кесарю – кесарево.
Завернул на минутку в Европейско-Азиатскую Корпорацию и, вооружившись необходимой бумагой, стал претворять народившуюся еще вчера идею в жизнь.
Двенадцатый кабинет находился, где ему и положено – на втором этаже горпрокуратуры. Мне явно сопутствовала удача – Горбин был на месте. И даже стул для посетителей, а если точнее – для кандидатов за колючую проволоку – был свободен. Капитан поднял от бумаг усталые глаза, молча наблюдая, как я усаживаюсь напротив. Мне понравилось, что лицо его почти уже утратило свою бодрую розовощекость и выглядело осунувшимся.