Братство фронтовое
Шрифт:
– Вернее, сегодня, - успокоительно поправил я.
– Не волнуйся, комбат. Когда нужно, разбужу, а сейчас можешь спокойно спать. После отдыха починим твой ценный подарок. Наденешь на руку эти часы и точно по ним поведешь батальон в наступление. Согласен, а?
Комбат Чередников не отвечает. Он храпит, чему-то слегка во сне улыбается...
Мне не пришлось подсказывать комбату Чередникову время. В боях между Ржевом и Сычевкой я был ранен и попал в госпиталь...
Могучие ели, покрытые снегом, словно деды-морозы, и с ними маленькие елочки-снегурочки. В чаще леса
Здесь оказывают первую помощь тяжело раненным, потом их переправляют в глубокий тыл, легко раненные долечивались и выписывались в часть.
Днем и ночью воет холодный, свирепый ветер. Трепещет брезент палаток. Санитары, сестры, врачи хлопочут вокруг раненых, спасая их жизни.
Возле приемного пункта стоят несколько заиндевелых подвод. С саней снимают и несут на носилках или ведут под руки только что прибывших с передовой.
Так каждый день, каждый вечер, каждую ночь...
Прошел месяц, и декабрьским днем с очередной группой выздоравливающих я прощаюсь с заботливыми хозяевами ППГ. В молочном небе проглядывает солнце. От щипков мороза потираю уши. С вещевым мешком за плечами направляюсь к фронту.
Прохожу лесом, полем, через одну, другую деревню. Все притаилось, замаскировалось снежными сугробами.
Деревня Поповка. В два ряда сгорбатившиеся под снежным грузом избы. Захожу в последнюю. На полу санитары.
– Отдыхаем?
– спрашиваю их.
– Затишье, товарищ старший политрук.
Чуточку передохнул, перекурил и опять в дорогу.
Вдали слышу взрыв. Значит, скоро буду в знакомой обстановке.
Что ж! Не ново, - думал я, воспринимая более остро после тишины госпиталя привычные звуки.
С поля свернул в лес. Горькая едкая гарь, разгоняемая и вновь нагоняемая порывами ветра. Из бугорков-землянок вьется легкий дымок.
Тропа становилась шире, с обтоптанными по сторонам лунками. Вышел на лесную дорогу, изборожденную танками, машинами, подводами, людьми. Встречаются бойцы, командиры. Устал. Медленно иду. Навстречу быстро приближается знакомая фигура.
– Товарищ батальонный комиссар!
– выкрикиваю я и, запыхавшись, спешу навстречу Федотову. С радостью обнимаемся.
– Никак не думал, что так быстро вернешься, - удивленно говорит заместитель командира полка.
– Как здоровье-то?
– интересуется он, глядя на мою руку на перевязи.
– Как видишь, двигаюсь, - отвечаю ему, радуясь нашей встрече.
– Тогда прекрасно. Рад за твою поправку. Пошли вместе в полк. Некоторое время отдохнешь у меня, а там снова за дела.
– А как с политотделом? У меня туда направление, - показываю ему справку из ППГ.
– Ничего, не волнуйся. С ними я столкуюсь по телефону. Это будет лучше. А то еще надумают тебя задержать у себя.
– Он взял мой вещевой мешок и тихо говорит: - Только теперь я никакой не комиссар.
– Как это так?
– Очень просто, - смеется Федотов.
– Нас всех перекрестили. Я - майор, ты - капитан.
– А как парторг Лантух, Чередников?
– интересуюсь я.
– Лантух здесь, комбата ранило, - с грустью отвечает
– Не стало и нашего старика. В рукопашной схватке выстрелил в него в упор фриц. По пути в санчасть наш начштаба скончался...
Освобождены Московская, Калужская, Тульская области. Каких это усилий потребовало от нас! Сколько пережито бессонных ночей, сколько было расставаний, жертв. Много фронтовых друзей потерял я на войне. Гибель каждого отзывалась в сердце неуемной болью. Привыкнуть к этому нельзя.
По глубокой темной тропе пробираемся к блиндажу-землянке штаба полка. Здесь знакомлюсь с новым комбатом Швыдченко. Приземистый сибиряк, крепыш. На груди орден Красного Знамени.
Бывалый, - думаю я про себя, пожимая его шершавую руку.
Последний день декабря 1942 года. Мороз подпудрил инеем ветви деревьев и кустарника. В обледенелых траншеях скользко, под ногами хруст.
– Мы-то с тобой кое-что испробовали, - говорит мне Швыдченко, возвращаясь после осмотра НП. Входя в землянку, он провел ладонью по шраму, пробороздившему его лицо от скулы до подбородка.
– А вот нашему новому начальнику штаба привыкать будет нелегко, как и к этой землянке.
– Он кивком головы показал на длинную согнувшуюся фигуру капитана Терновых, прибывшего на днях в числе пополнения.
Новый начштаба, кряхтя, разносил во всю ивановскую тех, кто сотворил такое убежище, которое никак не соответствовало его габаритам.
– Ну, коли так, вот вам, герои, за заслуги, - оживленно обратился Терновых, передавая комбату извещение на новогодний полковой вечер.
– Я как небывалый останусь домовничать.
– Спасибо за внимание, товарищ начштаба, - хрипло ответил комбат, рассматривая извещение.
– Пойти-то бы и надо, да как здесь? Когда сами на месте - на душе спокойней. Уйдешь - волнение. Так я говорю, комиссар?
– Смотри, комбат, тебе виднее.
– Что, не доверяете?
– с хитрой улыбкой спрашивает Терновых. Опираясь костистыми широкими плечами в накат потолка, он смотрит на нас в упор.
– Не каждый шрам говорит о подвигах. Да не думайте, что я такой невинный агнец... В общем, что об этом толковать. Вы думаете, я ничего не знаю о шрамах, когда сам имею почище, чем у вас, - громко выпалил он.
Оказывается, капитан Терновых прибыл к нам из госпиталя. Был ранен. Лечился в Москве. После излечения находился в резерве фронта и был направлен в нашу часть. Так что человек он бывалый, а мы с комбатом приняли его за необстрелянного.
– Оказывается, не запугаешь, - смеется Швыдченко, кивая в сторону начальника штаба.
– Запугивать-то мы и не собирались, - говорю я.
– А так, беседа с наводящими вопросами вырисовывает интересную фигуру.
– В художественном ракурсе, товарищ художник? Ах, виноват, товарищ комиссар, - смеется Терновых.
– Во-первых, не комиссар, а такой же капитан, с некоторой разницей наших положений по обязанностям.
– Ладно, комиссар! На вечер пойти надо. Оставим здесь ответственного человека с ракурсом, как вы объяснились. Только, чтобы был полный порядок, без каких-либо недоразумений, - ворчит комбат.