Брат
Шрифт:
Задумавшись, грешница даже не заметила, как дошла до лестницы. Она удивленно огляделась и, остановившись, растерянно потерла лоб… М-да, нет слов. Вика покачала головой и, тяжело вздохнув, печально усмехнулась: мысли вернулись в прежнее русло. Нагрянули неприятные воспоминания. Чего она хотела, когда поступала в театральное училище? Играть. Вот в чем Ермолаева видела смысл своей жизни и ради этого пожертвовала ребенком. Так что же ее напрягает в нынешней ситуации? Надо играть Котову так, как будто она, Вика, находится на сцене или на съемочной площадке! Поняв, что это задание, в сущности,
Добравшись до лестничного пролета между этажами, Вика остановилась около окна, чтоб перевести дух, но место уже было занято. Там стояла бледная девушка с большим животом – на восьмом или девятом месяце беременности. Она комкала в тонких пальцах платок и хлюпала носом. Все это, плюс покрасневшие, слегка опухшие глаза, говорило о том, что незнакомка только что плакала. Актриса нерешительно застыла на месте, не зная, то ли пройти мимо, то ли расспросить, что случилось. Впрочем, девушка сама оторвала затуманенный взгляд от серого пола и посмотрела на Ермолаеву. После чего начала нервно оправлять вязаное платье, вытирать слезы, приглаживать растрепавшиеся черные волосы – в общем, суетиться, видимо, втайне желая провалиться сквозь землю. Вика как можно мягче улыбнулась и ласково произнесла:
– С вами все в порядке? Вам плохо? Может, врача позвать?
Девушка быстро-быстро покачала головой и схватила свою сумочку, заброшенную в угол широкого подоконника.
– Нет… не стоит. Спасибо, что спросили, но не беспокойтесь – со мной все в порядке. Я уже ухожу…
Несмотря на то, что ее голос был хрипловатым от слез, он все равно остался настолько тонким, будто принадлежал не взрослой девушке, а девчонке лет десяти. Да и вела она себя соответствующе – втянула голову в плечи, прижала к груди сумку и начала отступать к лестнице. Совсем, как провинившийся ребенок перед грозной матерью.
Незнакомка стеснительно улыбнулась и, еще раз извинившись, спустилась вниз. Вика некоторое время смотрела ей вслед, чувствуя какое-то беспокойство. И вроде бы они только что познакомились, а Ермолаева уже ощутила какую-то ответственность за нее. Задумчиво закусив губу, она нерешительно теребила рукав халата, думая, идти за незнакомкой или нет, но господин Случай решил за нее. Со второго этажа сошла очень ухоженная женщина лет сорока пяти: холеное узкое лицо, столь же холеные руки с ярким маникюром и гладкие блестящие волосы. Из-под белого халата, сидевшего строго по фигуре, виднелись явно не дешевые черные брюки. Заметив Котову, женщина сердито поджала губы и нервно поправила воротник халата.
– Вот ты где! А я тебя уже заждалась! Зачем сообщать о том, что выйдешь на работу раньше, если все равно не появляешься в указанное время?
Вика едва сдержала горестный вздох. Она уже поняла, кто перед ней – Мария Ивановна Краснуха собственной персоной. И выражение ее глаз не сулило Ермолаевой ничего хорошего.
Артур с завистью наблюдал за тем, с каким аппетитом Сергей уминает подгоревшую яичницу. Казалось, он даже не замечал черного крошева на тарелке и не чувствовал хруста на зубах.
Кривошапкин всегда любил хорошо покушать,
Оторвавшись от завтрака, Сергей со злым весельем взглянул на напарника и ехидно спросил:
– Не нравится, тещенька? Зря! Активированный уголек вам полезен, если вспомнить, что произошло с вами с утра.
Артур дернулся, сжал вилку и хмуро процедил:
– Заткнись, повар недоделанный!
Лавров обиженно засопел. Выдавив себе на тарелку кетчупа, он пробурчал:
– Кто бы говорил! Ты даже яйца — и то не можешь поджарить.
Энергично орудуя вилкой, он забрызгал кетчупом подбородок и воротник голубой рубашки. Артур сморщился от отвращения. Надо же, какой валенок этот Лавров! Неотесанный чурбан, не имеющий ни малейшего представления о приличных манерах. Так бы и дал ему по безмозглой башке чем-нибудь тяжелым — если была бы хоть малейшая надежда, что это вправит ему мозги.
Кривошапкин перевел взгляд на тарелку, отодвинул ее и встал из-за стола.
– Это ты называешь поджарить? Превратить яйца в горелое месиво? Премного благодарен за восхитительный завтрак! Просто мечта гурмана!
– иронично процедил он, с плохо скрываемой ненавистью глядя на жующую физиономию Лаврова.
Тот вытер рот полотенцем и глухо, едва сдерживая злость, произнес:
– Хорош уже меня эксплуатировать. Я тебе в повара не нанимался. Не можешь жрать нормальную пацанскую еду? Ну и не выступай тогда. Крем-брюле ты от меня точно не дождешься. Давай сам как-нибудь.
Гордый своей тирадой, Лавров взглянул на наручные часы с большим циферблатом и с достоинством удалился из кухни.
– Крем-брюле!
– передразнил его Артур, от злости скрипнув зубами.
Когда за Лавровым хлопнула входная дверь, Кривошапкин растерянно осмотрелся. Чем себя занять? Посмотреть телевизор? Эта мысль тут же навела его на другую, и в воображении возникла картина: пожилая женщина, укрыв ноги пледом, смотрит «Санта-Барбару». Его мать очень любила эту мыльную оперу, и Кривошапкин до сих пор вздрагивал, если слышал что-то вроде: «Круз, я тебя люблю!» или «Иден, будь моей!». Чур-чур!
От неприятных воспоминаний его отвлек дребезжащий звонок. Артур вновь осмотрелся вокруг, ища источник этого звука, пока не осознал, что он исходит из коридора. Нахмурившись, грешник вышел из кухни и подошел к тумбе, на которой стоял белый телефон — такой же допотопный, как и вся обстановка, с диском вместо кнопок. Аппарат надрывно звенел, даже подрагивая от усердия. Чертыхнувшись, Артур резко поднял трубку и гаркнул в нее:
– Алло!
– Инна Васильевна, это вы?
– защебетал женский голос.
– Добрый день! Как я рада, что застала вас! Это Ирина Антонова, мать Антошки – вашего ученика. Только сегодня получила ваше сообщение, что занятие вы перенесли на завтра. Но к сожалению, Антошка уже улетел с отцом в Питер. Вы не будете против, если вместо него я приведу свою Аллочку? Помните то небесное создание, как вы о ней как-то сказали?