Брат моего парня
Шрифт:
У меня перехватило дыхание — не от удивления, а от того, что я слишком хорошо представляла реакцию Коула.
Кай на секунду замолчал и, похоже, только затем набрался смелости продолжить:
— Он отказался, — проговорил Кай осторожно, словно боялся моей реакции. — Сказал, что не будет возить “каких-то людей”, и что превращать салон в маршрутку не собирается.
Я закрыла глаза.
— Но он всё-таки согласился забрать тебя, — торопливо добавил Кай. — Сказал, что максимум, что он может сделать — забрать тебя и отвезти
“Только её.”
Это «только» отозвалось странным, тонким уколом где-то под сердцем.
— Пожалуйста, не сердись, — сказал Кай, чувствуя моё молчание. — Он просто… такой. Упрямый. Но он заедет за тобой. Ты же всё равно согласна ехать?
— Да, — ответила я тихо. — Я поеду.
— Спасибо. Правда. Я компенсирую. Объясню всё потом. Нам главное — приехать вместе, как просила семья.
Он отключился.
Я тихо выдохнула и отложила телефон.
Смешанные эмоции перемешались во мне так густо, что я едва могла разобрать, какая из них сильнее — раздражение, досада, тревога или странное, абсолютно неуместное теплеющее чувство, возникающее всякий раз, когда вспоминаю, как спокойно и уверенно Коул говорил: тебе нельзя позволять им сломать тебя.
Я встала, поправила волосы, взяла рюкзак.
Телефон снова загорелся.
На экране — короткое сообщение.
От Коула.
«Выходи через три минуты. Не задерживайся.»
Ни уточнения. Ни вопроса. Ни намёка, что у меня может быть своё мнение.
И всё же я взяла рюкзак и пошла к двери, чувствуя, как внутри медленно поднимается то самое чувство, которое я стараюсь не называть.
Потому что сегодня начинается то, чего я пытаюсь избегать. А избежать — не получится.
Дверь общежития закрылась за мной мягким щелчком, и холодный воздух ударил в лицо. Утро было серым — почти стёртым, будто не решившим, хочет ли оно быть солнечным или спрятаться обратно под одеяло туч.
Я подняла глаза — и увидела его.
Машина Коула стояла чуть в стороне, словно намеренно — не на привычных местах, не ближе всех, а так, чтобы я сама подошла к нему. Глянцевый корпус отражал мокрый асфальт. Лёгкий пар шёл из выхлопа.
Коул стоял с другой стороны машины, опершись плечом о дверцу. Тёмная куртка угадывалась под ранним светом, руки в карманах, подбородок чуть приподнят.
И всё же, когда я подошла ближе, в его взгляде мелькнуло что-то, что он успел спрятать раньше, чем я успела понять.
— Ровно три минуты, — сказал он. Голос низкий, спокойный, ровный. — Не думал, что у тебя получится.
— Разочарован? — спросила я, чувствуя, как плечи сами собой выпрямились.
— Скорее удивлён, — ответил он. — Ты редко слушаешься, когда я что-то говорю.
— Потому что ты обычно приказываешь, а не говоришь, — парировала я.
Коул чуть наклонил
— Садись.
Тон не допускал возражений, но всё же дал возможность их иметь. Это и бесило, и… странно успокаивало.
Я села. Дверь мягко закрылась, отсекла внешний шум. В салоне пахло кожей и чем-то тёплым, пряным — запах, который почему-то хотелось вдохнуть глубже, чем нужно. Коул сел рядом, пристегнулся и, не включая музыку, вывел машину на дорогу.
Несколько секунд — тишина. Не неловкая. Скорее — слишком насыщенная.
— Ты зла на него, — сказал Коул, не глядя на меня. — На то, что он не сказал тебе раньше. И что тебе теперь приходится ехать со мной.
Я вздрогнула едва заметно.
— Я не обязана рассказывать тебе о своих эмоциях.
— Ты и так всё рассказываешь, — заметил Коул без издёвки. — Твоё лицо делает это лучше тебя.
— Прекрати анализировать меня.
Он слегка прищурился, но привыкать к его вниманию всё равно было невозможно.
— Ты думаешь, я делаю это ради удовольствия? — спросил он. — Нет. Я делаю это, чтобы понимать, когда нужно вмешаться.
— Вмешаться? — я повернулась к нему. — В мою жизнь?
— В последствия, — уточнил он. — Которые, как правило, наступают слишком быстро.
Я отвела взгляд к окну. Пейзаж мелькал серыми полосами, влажные ветви деревьев тянулись вверх, будто просили света.
— Я сама справляюсь.
— Я знаю, — произнёс Коул. — Но иногда ты выбираешь самый длинный и самый опасный путь только потому, что боишься, что кто-то подумает, будто ты слабее, чем есть. Это упрямство неплохое. Но упрямство тоже ломает.
Я почувствовала, как по спине медленно проходит холодная волна.
Иногда он говорил так, будто видел меня насквозь. Даже там, где я сама избегала заглядывать.
— Ты ничего обо мне не знаешь.
Он повернул голову. Его взгляд был слишком прямой.
— Я знаю, как ты выдыхаешь, когда устаёшь. Я знаю, когда ты врёшь, что всё в порядке. Я знаю, что ты ненавидишь, когда на тебя давят, но иногда тебе это нужно, чтобы перестать сражаться с пустотой. И ещё знаю, — его голос стал чуть тише, — что ты терпеть не можешь, когда тебя ставят перед фактом. Поэтому я пришёл вчера. Предупредить, что тебя ждет и, что отказаться ты не сможешь.
Сердце дрогнуло.
Я смотрела вперёд, боясь, что если повернусь — он увидит слишком многое.
— Я согласилась только потому что Кай просил.
— Кай просил, — повторил Коул, будто примеряя слова. — И ты согласилась, потому что не хочешь причинять ему боль. Или потому что боишься показаться ему сложной.
Эти слова ударили в то место, которое я тщательно прикрывала.
— Хватит, — попросила я тихо.
— Если бы ты хотела, чтобы я молчал, — сказал он спокойно, — ты бы не села в мою машину.