Брат и благодетель

Левитин Михаил

Случайно сложившиеся буквой "п" листки на столе особенно заинтересовали Гудовича, он понимал, что нельзя придавать каждой глупости особого значения, но глаз от этой комбинации листков отвести не мог. "Неловко, - подумал Гудович.
– Надо извиниться и тотчас уйти. Договориться как-нибудь в другой раз."

– У меня больше ничего нет, - сказал поэт.
– Кроме постели в той комнате.
– Он кивнул на полог.
– Там еще кое какие вещи и журналы. Как выяснилось, мне больше ничего и не нужно. Я слушаю вас,

господин... Гудович, кажется?

– Да, да!
– обрадовался Миша.

– Ужасная память на лица, всегда этим страдал, а после известных событий я вообще постарался многое забыть, я голоса помню, если бы вы вышли и что-нибудь произнесли за дверью, я бы по голосу сказал, как вас зовут.

– Я могу...

– Зачем же, когда вы уже здесь? О, что вам угодно?

– Не знаю, - сказал Гудович.
– Я приехал из Америки, мне хотелось спросить вас кое о чем.

– Надеюсь, вы не специально ко мне приехали?

– Конечно, конечно, - заторопился Гудович, - зачем же специально, я по делам в Париже.

– Вы могли бы конкретней? Что вы хотите? Я к двенадцати часам должен статью сдать в номер.

– Может быть, поздней?
– растерялся Гудович.

– Какой вы странный! Если уж отвлекли, говорите.

– Мне бы хотелось узнать...
– виновато начал Гудович.
– Я о своих хотел вас спросить - о моей сестре и ее муже. Видите, как глупо! Нет, я пойду.

– Да говорите же!
– крикнул поэт.
– Что вы все мямлите?

– Я не мямлю, - обиделся Гудович.
– Я с дороги, расслабился немного, увидев вас, мы были неплохо знакомы когда-то, меня он с вами и познакомил, мой деверь, Игорь.

– Ах, Игорь!
– сказал поэт, немного подумав, - футурклассик!
– Он сделал ударение на конечном слоге.

– Что это значит?
– опешил Миша.

– Сам не знаю!
– засмеялся поэт.
– Вас, как я понимаю, интересует отношение к вашему брату советской власти, не о его же здоровье же вы хотели меня спросить?

– Ну, конечно, - сказал Гудович.
– Я именно об этом, о чем вы...

– Он на хорошем положении, - сказал поэт.
– Я, правда, года за три до отъезда им совсем перестал интересоваться. Кажется, он еще и театром балуется?

– Да, он режиссер, - сказал Миша.
– Очень способный.

– Ну это совсем меня не интересует. А стихи его плохи, да, да, безнадежно плохи.

– Вы его рекомендовали когда-то в журнал, помните?
– спросил Гудович.

– Я много глупостей успел совершить. Ну-с?

Гудович понял, что о Наташе расспрашивать бесполезно.

– Как там вообще?
– спросил он.

– Что?
– поморщился поэт.

– Я хотел спросить - трудно жить литературным трудом?

– Литературным трудом лучше не жить, - сказал поэт.
– А возможно, лучше вообще не жить, кто знает?

И тут впервые за весь этот скромный визит разрешил себе Гудович взглянуть на стоящего перед ним человека. Наверное,

поэт был строг и не любил, когда его рассматривают чужие люди, наверное, но еще ужасней стоять с растерянным, бегающим в разные стороны взглядом, и Гудович заставил себя взглянуть. Лицо поэта, с тех пор как они виделись десять лет назад, пожелтело, или Миша был невнимателен тогда, похудевшим поэт выглядел совсем неплохо, если бы не сходящая с осунувшегося лица какая-то кривая усмешка, придававшая лицу постоянно презрительное выражение. А, может быть, он и раньше кривил рот, а Миша этого не замечал?

Что же он все-таки замечал и что должны замечать люди, пока живут и пока им это позволено, Гудович не знал и сообразить под насмешливым взглядом поэта не мог, он чувствовал себя жалким зевакой, ротозеем, тупым америкашкой, приехавшим незнамо откуда, непонятно, с какой надеждой и целью.

За ним оставался океан, впереди у него был океан - и все, и это навсегда относило его к той жизни, где никакого ответа ты уже не получишь.

Он представил себе, какого раздражения стоило поэту, уйдя в спальню, спешно переодеваться, чтобы потом терять драгоценное время на беседу с неизвестно по какому делу зашедшим человеком. Судя по всему, жизнь научила его не очень доверять праздным людям, может быть, людям вообще, а уж Гудовичу, бесцеремонно вторгшемуся в его дом, и подавно.

– Мне тут надо возвращаться, - сказал Гудович.
– Я к вам еще с одной просьбой, простите, что надоедаю.

– Ну, ну.

– Дело в том, что я одним знакомым деньги хотел передать, а их уже нет в Париже, они далеко, и когда вернутся, неизвестно.

– Я ничего передавать не буду.

– Что вы, - заторопился Гудович, - я и не прошу, я только прошу, если вы не против, конечно, взять у меня эти деньги. Потому что, по всей видимости, я этих людей не дождусь, мне возвращаться надо.

– Вы за этим пришли?
– с подозрением спросил поэт.
– Кто вам сказал, что я нуждаюсь в деньгах?

– Боже упаси!
– смутился Гудович.
– Я просто предположил, если их уже нет...

У поэта было достаточно времени, чтобы обидеться и выгнать Гудовича. Наверное, он и должен был так поступить, и при других обстоятельствах обязательно бы поступил, и даже если бы пожалел, все равно еще долгое время уважал бы себя за это, но сейчас руки его опустились безвольно, он подошел к стулу и сел.

– Зять ваш был способный человек, - сказал он.
– И сестра ваша, как ее звали?

– Наташа.

– Да, правильно, Наташа, очень милая. Я ничего не знаю о них, кроме того, что они слишком доверяют новой власти, слишком. Вы, что, собираетесь туда возвращаться?

– Не знаю.

– Вас убьют, - сказал поэт, - всех, кто вернется, убьют наверное. А деньги я у вас возьму, почему бы не взять, если вы их предлагаете. Ведь вы не унизить меня пришли своим предложением?

– Я просто думал...