Бран
Шрифт:
Глевы наконец заметили пехотинцев Хенги, несущихся во всю прыть - их подгоняли мороз и страх.
Бран не чувствовал боли. Точнее, в какой-то миг перестал ее чувствовать, словно она вышла из него вместе с первыми натужными выдохами.
Молодой варвар без доспехов, зарубленный на месте рассвирепевшим Слодаком, не успел извлечь свой меч из тела раненого Брана. Когда варвар падал, клинок сломался о ребро, и его острие осталось
в сердце Брана. Смертоносное
Его споро оттащили внутрь колесничного круга и посадили, прислонив к треножнику с варварским штандартом.
Никому, даже Шани, казалось, не было до него дела, ведь варвары наседали со всех сторон.
Немногочисленные гвардейцы являли собой страшное зрелище - израненные, залитые кровью и потом, разгоряченные боем, они курились густым белым паром, и каждый из них сражался будто бы в мареве. А может быть, это марево лишь грезилось Брану наяву…
Ясность сознания то возвращалась к огдоберу Ларсы, то оставляла его. Надолго ли? Бран не мог сказать определенно.
Но кое в чем он был все же уверен.
По правую руку от него посвистывали стрелы. Значит, конные лучники все же вышли к дубраве и как следует пристрелялись.
Там, где еще в начале боя в колесничном круге открылся просвет, громоздилась теперь облая, жутковато пошевеливающая щупальцами еще не вполне мертвых рук и голов, груда тел высотою в полтора человеческих роста.
Когда Хенга и его пехотинцы уже выдохлись, не дойдя до колесничного круга десяти шагов - они буквально завязли в гуще израненных глевов, - откуда ни возьмись появились Сротлуд и его сыновья.
– С ними вождь глевов Имынь! Сротлуд предлагает отпустить его в обмен на то, что варвары уберутся восвояси!
– сообщила Брану наконец подошедшая к нему Шани.
– Вы утверждаете эти условия?
Воинская спесь велела Брану отказаться и отдать приказ биться до последнего. Но губы и гортань не слушались огдобера Ларсы. Все, что он смог сделать - это утвердительно кивнуть.
Пришла ночь.
Свет полной луны освещал берег Пенны и поросший ельником холм. На его продуваемой колючим ветром вершине стояла молодая женщина. Лицо ее было изможденным, усталым, из-за чего она казалась старше своих лет. Женщина была одета не по погоде - кожаные брюки и измазанная кровью холщовая рубаха.
Это была Шани.
Перед ней, прямо на снегу, раскинув руки, лежал Бран, из груди которого на ладонь выдавался обломок глевского меча. Глаза Брана были закрыты.
Бран перестал дышать совсем недавно - когда Шани, выбиваясь из
Ее взгляд был обращен внутрь себя. Ее лик был печальным и сосредоточенным.
Наконец что-то нарушило мертвенный покой Ледовоокой.
Она подняла глаза к небу. Вынула из-под рубахи амулет с изображением Матери Смерти, висевший у нее на шее, и страстно приложилась к нему губами.
Затем она подобрала с земли топор, который принесла с собой. И, отерши его лезвие девственно чистым снегом, вновь отложила его.
Наклонилась над Браном.
Долго рассматривала благородный рисунок его скул, смелый очерк бровей, героическую тяжесть век, любовалась матовой бледностью кожи. Провела пальцем по спекшимся губам. И нервное лицо Шани озарила улыбка затаенной нежности.
Вдруг, обеими руками ухватившись за обломок меча, она рванула его на себя, упершись в живот Брана ногой.
Варварский меч вышел легко. Она внимательно оглядела обломок и с силой отбросила его прочь.
Наконец пришел черед топора.
Как следует замахнувшись, Шани опустила лезвие топора на грудь Брана, раскроив ее надвое.
Присела на корточки. Извлекла из ножен кинжал. Вырезала сердце огдобера Ларсы. Вышвырнула его вон, вслед за обломком глевского меча.
Зачерпнула окровавленной пятерней лепкий, влажный снег. Смяла его с такой силой, что в ладони у нее оказался твердокаменный кусок мутного, с сапфирово-синей искрой льда.
Затем она вложила льдину в грудь Брана и с надсадным криком на выдохе свела воедино разошедшиеся в стороны ребра.
Обессиленная она упала на снег рядом с Браном, да так и лежала.
Вдруг адамово яблоко огдобера Ларсы пошло вверх, затем вниз.
– Что с тобой, Шани?
– с трудом разлепляя заветрившиеся губы спросил Бран, мучительно приподнимаясь на локте. Он назвал ее на «ты», вот те раз.
– Со мной все хорошо. Помнишь, я говорила тогда, в Большом Хуторе, что в тебе есть кое-что лишнее? То, что мешает мне… мешает нам… понимать друг друга. Теперь все как надо.
– Я был ранен?
– Убит. Я сделала тебе новое сердце изо льда. На войне с таким легче.