Брад
Шрифт:
Из-за спины Ерша вышел убийца, складывая окровавленный нож. Он начал проталкиваться назад через толпу, люди нехотя расступались, а потом снова смыкали ряды, как захлестывает образовавшуюся воронку вода.
Ерш упал на колени.
— Боже, — испуганно прошептал он, заваливаясь на бетон.
Через несколько секунд убийца уже сворачивал за угол, он шагал широко и уверенно. Пальцы снова полезли в рот, нащупали дыры. Убийца постепенно успокаивался. Слишком быстро текла по жилам кровь, слишком скакали мысли. Вот оно, истинное величие, вот поступок, достойный восхищения. Он и плохой, и хороший одновременно. Само совершенство. Убийце казалось, будто он шагает по облакам. Голова немного кружилась. Ничто
Брад поднялся еще на одну ступеньку. Он напрягся, двое полицейских потащили его вперед. Прохладный ветерок ласково гладил щеки. Брад был рад и этому ветерку, и его тайным обещаниям.
Толпа. От их злобных взглядов мороз шел по коже. Их мысли слились в одну-единственную, самую простую месть.
Полицейский толкнул Брада в спину, но тот не тронулся с места.
— Брад! — позвал его Джим. — Пошли. Ну же, шевелись!
Брад заметил на верхней ступени еще одного полицейского. Он стоял на одном колене и разглядывал чье-то распростертое тело. Полицейский что-то крикнул через плечо товарищу. Толпа взревела и с новой силой навалилась на оцепление. До сознания людей дошло, что смерть уже вступила в их ряды. Они жаждали новой крови, жаждали немедленной расправы над Брадом. От крика лопались барабанные перепонки.
Брад вдруг снова увидел ферму. Вокруг ужасно шумели. Он видел разинутые пасти скота и глотки людей. Сквозь воспоминания о ферме прорвалась женщина. Она бежала вверх по ступеням, никто не ожидал ее появления, никто не мог ее остановить. Она надвигалась, как ночной кошмар. Вот женщина подняла руки и сомкнула их, словно хотела отбросить их в сторону, держать от себя подальше. За ней мчался Щен. Мальчик вцепился в окаменевшее запястье женщины, но не смог оттолкнуть ее. Сцена катилась к завершению. И Браду как будто не было в ней места. Ему не дали роли. Все развивалось само собой, без его участия. Брад оглянулся в поисках Джой, но не нашел ее. Это он виноват. Давно надо было о ней позаботиться. Ее втянуло, вмяло в толпу. Брад искал, оглядывался, всматривался в другую сторону улицы. Вон она, совсем рядом со зданием, закрывает руками лицо. Джой почувствовала его взгляд, его сочувствие и уронила ладони. Брад разглядел черные, как ночь, потухшие глаза. Она неловко сплюнула под ноги и рассмеялась, обнажив зубы. Ударила себя по руке, снова сплюнула, борясь с тем, что с ней сделали и сделали снова. Брад что-то сказал Джой, казалось, немного успокоилась. Она смотрела на него, ждала большего, но, когда Брад двинулся в ее сторону, его тут же схватили за руки.
Голубица отшвырнула Щена, снова прицелилась, пальцы сжали рукоятку. По улицам прокатился звук взрыва, он отскакивал от стен и поднимался все выше. Полыхнуло пламя. Огонь, дым и шум. Времени на героизм не оставалось, полицейский не успел заслонить собой преступника. Брад отвернулся от Джой, посмотрел на маленькие дырочки, которые проковыряли те летящие жгучие штучки в его груди. Было ужасно больно. Он виновато улыбнулся, и тут нахлынула растерянность и беспокойство. Еще один взрыв с треском разодрал воздух, ладонь обожгло огнем, прямо в середине, и невидимая сила отшвырнула ее в сторону. Это воздух ожил и начал кусаться. Брад быстро обернулся и услышал третий выстрел. В спину ударило что-то горячее.
Резкие крики. Чайки. Брад посмотрел в небо. Оно уходило в бесконечность, но было совершенно пусто. Внезапно все звуки стихли, словно их унесло ураганом пламени. Люди так и застыли со сжатыми кулаками, напряженными лицами, преданными надеждами, проданными, оторванными душами, прозрачными, как стекло. На мгновение им даже стало жалко Брада. И уже через секунду они ринулись вперед, прорвали оцепление, брыкаясь и толкаясь, цепляясь за чужие спины пальцами, как будто стремились отобрать у него то, что, как они считали, Брад отнял у них.
Брад
Брад продолжал тоненько ровно свистеть. Он моргнул, облизнул губы. Ничто не подкрадется к нему в такой тишине. Ничто не посмеет узнать его.
Внезапно в уши ворвался шум машин, как будто кто-то повернул ручку громкости на огромном радиоприемнике. Через секунду громкость прикрутили, подстроили звук, тише, тише, еще чуть-чуть тише. Брад понемногу засыпал, земля затихала.
— Тс-с, — сказал он.
Шелест умирающего ветра.
Раз начав смеяться, Квейгмайер никак не мог остановиться и взять себя в руки. Он видел будущее, видел, как разваливаются жизни людей, и ему делалось еще смешнее.
Впереди зажегся красный свет. Желтозубый притормозил на перекрестке. Впереди, всего в четырех домах отсюда, было здание суда. Завыла сирена. Красные блики отразились в зеркале заднего вида и осветили лицо Квейгмайера.
«Цвет остановки сошел с ума. — Он довольно кивнул и оглянулся на „скорую помощь“. — Что-то я запутался. И понятно почему». Желтозубый посмотрел себе в глаза, глядящие на него из зеркала, и спросил:
— Теперь вы поняли, мистер Квейгмайер?
— Да, — ответил он сам себе. — Я думал, что я особенный.
— Глупости.
— Я считал, что мои поступки имеют значение.
— Не будьте идиотом.
— Я хотел сделать мир лучше.
— Да!
Потом он дал волю мыслям, которые вырвали его из объятий добродетели и толкнули к нынешнему его занятию.
— Тогда ползи на коленях десять километров и молись, прикоснись к рукам детей-попрошаек, которые умирают, когда их животы вздуваются от голода разрывающего плоть, словно зубы крыс, переспи с постаревшей женщиной, которая растит своих отпрысков на улице, полной проституток и кашляющих бомжей! Их разум затуманен жадностью, жадность манит их, обещает бесконечное удовольствие. Их сотрясают смутные желания, которых они и сами не понимают. Смерть — единственная конечность однорукого закона. Она держит меч и вправе косить жестокую жатву. — Квейгмайер погрозил пальцем своему отражению. — Не надо прикидываться, молодой человек, купите себе машину, наполните свой дом экстравагантными и дорогими безделушками, подавитесь своими стереосистемами и фастфудом, а потом умирайте, умирайте, умирайте. Каждый раз, как вы заносите вилку, вы заносите ее над дымящейся плотью прокаженных и проклятых. Помните об этом всегда. Помните вкус их мяса. С каждым кусочком вы отнимаете надежду у своих младенцев. Душу раздирает сознание собственной вины и бездействия. Я жив благодаря вам, и, когда придет время, я вцеплюсь вам в глотку и буду жевать, пока не отвалится голова. Я с удовольствием высосу ваш мозг. Я буду радоваться вашей беспечности, вашему глупому стрекотанию. Это вы, вы сделали меня счастливым.
Грузовичок Квейгмайера прокатился по перекрестку в опасной близости от машины скорой помощи. Мимо пронеслась волна цвета и звука. Перед зданием суда «скорая» остановилась, двери открылись, из салона выскочили два врача.
Квейгмайер фыркнул и покачал головой.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем тратить драгоценные силы? Они и так раньше или позже, но все равно покинут вас. Зачем нужна эта самовлюбленность, эта буферная зона под названием медицина? Почему бы не покончить со всем одним махом?