Брачный сезон
Шрифт:
– То есть вы свидетельствуете его алиби?
– Полное алиби, сэр.
– Но как же так… – растерянно проговорил Эсмонд, точно побежденный злодей в мелодраме. Очевидно, его очень расстроило, что уплывает из рук возможность вкатить ненавистному Гасси суровый приговор.
– Гм, – сказал полицейский Доббс, не имея, я думаю, намерения внести свой вклад в обсуждение вопроса, а просто так, ведь полицейские никогда не упустят случая сказать «гм». Но затем его вдруг осенила некая мысль, и он еще раз сказал «гм», вложив теперь в одно слово уйму смысла. – Гм, но, если это был не обвиняемый Вустер, тогда, значит, тот
– Ага! – оживился Эсмонд.
– Вот, вот, – сказали тети.
– О! – встрепенувшись, воскликнула Гертруда Винкворт.
– Ой! – так же встрепенувшись, воскликнула Таратора. Я и сам, признаюсь, был близок к тому, чтобы воскликнуть «Ой!». Меня поразило, как это Дживс не подумал и очертя голову засвидетельствовал алиби Гасси Финк-Ноттла? А Китекэта, что же, бросить на растерзание волчьей стаи? Совсем не похоже на Дживса – упустить это из виду. Гляжу на Таратору – у нее на лице написана тревога за любимого брата, в третий раз подряд угодившего в переделку. Веду взгляд дальше по дуге и вижу Гертруду Винкворт. Гертруда явно борется с сильным волнением. Щеки побледнели, грудь бурно вздымается. Нежный, прозрачный платочек, зажатый в руке, бесшумно разрывается пополам.
Эсмонд властным судейским голосом приказывает:
– Привести сюда Медоуза.
– Слушаю, сэр, – ответил Дживс и скрылся за дверью.
В его отсутствие тети набросились на Доббса с расспросами, требуя подробностей, а когда поняли, что выкраденная собака – это та самая, которая в день моего приезда ворвалась к ним в гостиную и гоняла тетю Шарлотту из угла в угол, единодушно потребовали для этого Медоуза самого беспощадного приговора из предусмотренных тарификацией, и сама тетя Шарлотта высказывалась кровожаднее всех.
Они все еще уговаривали Эсмонда не проявлять мягкотелости, когда возвратился Дживс и привел с собой Китекэта. Эсмонд бросил на него враждебный взор.
– Медоуз?
– Да, сэр. Вы желали поговорить со мной?
– Я желал не только поговорить с вами, – язвительно ответил Эсмонд. – Я желал посадить вас на тридцать суток без права замены штрафом.
Я услышал, как Доббс всхрапнул, и всхрапнул, похоже, от удовольствия. У меня даже сложилось впечатление, что, если бы не железная полицейская выучка, он бы сейчас издал восторженный вопль. Потому что как Эсмонд Хаддок имел зуб на Гасси за попытку примазаться к Тараторке, так и полицейский Доббс имел зуб на Китекэта за попытку примазаться к горничной Куини. И оба они были сильные мужчины, сторонники жесткого обращения с соперниками.
На лице Китекэта выразилось недоумение.
– Как вы сказали, сэр?
– Вы слышали. – Эсмонд посмотрел еще враждебнее прежнего. – Сейчас я вам задам несколько простых вопросов. Вы сегодня на концерте выступали в роли Пата в клоунаде?
– Да, сэр.
– В зеленой бороде?
– Да, сэр.
– И в клетчатом костюме?
– Да, сэр.
– В таком случае вы попались, сэр, – официальным тоном сказал Эсмонд, и четверо теток сказали: «Да уж конечно, дело ясное», а тетя Шарлотта пошла еще дальше и спросила с большим чувством, неужели тридцать суток – это предел, допускаемый правилами? Она читала одну книжку про жизнь в Соединенных Штатах, так там даже за сравнительно пустяковые нарушения дают девяносто.
Тетя
Эсмонд Хаддок вытаращил глаза.
– Эй, алло! – произнес он и добавил еще три «алло» по привычке.
Казалось бы, человек в положении Китекэта, под угрозой посадки на целый календарный месяц, будет чересчур взволнован, для нежностей, я бы нисколько не удивился, если бы со словами: «Да, да, конечно, но только в другой раз, ладно?» – он разнял обнимающие его Гертрудины руки. Но ничуть не бывало. Прижать ее к сердцу оказалось для него делом одного мгновения, и притом видно было, что в его глазах это – забота первостепенной важности, а уделять внимание мировым судьям ему сейчас некогда и не до того.
– О, Гертруда! – воскликнул Китекэт. – Сейчас, одну минуту, – отмахнулся он от Эсмонда. – О, Гертруда! – снова повторил он, адресуясь к той, которую держал в объятиях. И в точности так, как до него в аналогичном случае поступил полицейский Доббс, принялся осыпать ее запрокинутое лицо жаркими поцелуями.
– И-ик! – как одна тетя, сказали все четверо. И можно понять их недоумение и растерянность. Довольно необыденная ситуация – когда родная племянница ведет себя по отношению к гостящему лакею так, как их племянница Гертруда вела себя в данный текущий момент. Так что если они и икнули хором, то, я бы сказал, имели на это полное основание. Жизнь они прожили замкнутую, огражденную от веяний внешнего мира и к таким новшествам были не подготовлены.
Эсмонд тоже оказался немного не в курсе.
– Это что такое? – задал он вопрос, которому гораздо уместнее было бы прозвучать из уст полицейского Доббса. Я даже заметил, что Доббс бросил на него ревнивый взгляд, должно быть уязвленный нарушением авторского права.
Таратора вышла вперед и продела руку Эсмонду под локоть. Видимо, сочла, что настало время для откровенного мужского разговора.
– Это мой брат Китекэт, Эсмонд.
– Где?
– Вот.
– Вот это?
– Да. Он приехал под видом слуги из любви к Гертруде, очень трогательный сюжет, если хочешь знать мое мнение.
Эсмонд наморщил лоб. Выражение лица у него стало приблизительно такое же, как в день моего приезда, когда я ему объяснял, в чем суть моего анекдота.
– Давайте разберемся, – проговорил он. – Давайте все расставим по местам. Значит, вот этот субъект – не Медоуз?
– Нет.
– И не слуга?
– Нет.
– Но он – твой брат Китекэт?
–Да.
Лицо Эсмонда просветлело.
– Теперь я понял, – сказал он. – Все ясно. Здравствуйте, Китекэт. Как поживаете?
– Хорошо поживаю, – ответил Китекэт.