Божья воля
Шрифт:
— Чего ж ты сидишь? — спросил Алексей.
— А не всё ещё сговорено, — хитро улыбаясь, ответил тот. — Слушай, братец, я твою тайну не выдам и помогать буду, только и ты мне помоги.
— В чём это?
— А чтоб убивца-то Алёшина прибрать, как след.
Алексей досадливо махнул рукой.
— В такое-то время и ты о каких-то пустяках толкуешь!
Глаза Михаила Владимировича злобно сверкнули.
— Для тебя пустяки, — резко проговорил он, — а для меня нет… Чай, он мне не чужой, а плоть и кровь моя… Хороши пустяки.
— Да не о том я, — мягко заметил
— Да я-то сделаю, а ты мне всё ж обещай накрепко, что Барятинского мне головой выдашь…
— Да, конечно, выдам, конечно, — поспешил уверить брата Алексей. — Не мешкай ты только, Христа ради… Поезжай поскорей да дело-то сделай… Поезжай. Надо поторапливаться.
— Ладно. Сделаю.
И Михаил Владимирович уехал, а к отцу подошёл Иван.
— Батюшка, — сказал он, — надо бы господ сенаторов оповестить.
— О чём ещё?
— Что государь умирает. Совсем ему плохо: без памяти лежит.
— Без памяти! — встрепенулся Алексей Григорьевич. — Слушай, Ванюша, не Сенат оповещать надо; Сенат и опосля узнает, ничего дурного не будет. А поезжай-ка ты лучше за Катей…
— За Катей?! — удивился Иван. — Вы же не хотели…
— Мало ль что не хотел, а ноне передумал… Поезжай, да поторапливайся.
Иван Алексеевич пристально поглядел на отца, но промолчал и торопливо направился к дверям.
«Ну что-то будет, — задумался Алексей Долгорукий. — Большое дело я замыслил, как бы не сорвалось. Одно из двух: или у трона вплотную стану, либо голову на плаху понесу… А выбирать не из чего. Так ли, этак ли, а коли придётся погибать, — всё равно погибнешь… А может, ещё и удастся выкарабкаться».
Тишина, стоявшая кругом, мёртвая, ничем не нарушаемая тишина, тоже удручающе действовала на его приподнятые, совершенно развинченные нервы. Эта тишина даже пугала его. Он то и дело подбегал к дверям царской спальни, с замиранием сердца прислушиваясь к малейшему шороху за дверями. Ему всё казалось, что вот дверь распахнётся, выйдет Блументрост и, понуро опустив голову, скажет:
— Всё кончено…
И когда действительно дверь с лёгким скрипом отворилась и в её прорезе показалась сухая длинная фигура царского лейб-медика, Алексей Григорьевич даже похолодел от ужаса, зашатался и едва удержался на ногах.
«Неужели мы опоздали?! Неужели всё уже кончено?!» — как молния прорезала его разгорячённый мозг ужасная мысль.
А когда Блументрост подошёл к нему, он даже испуганно шатнулся в сторону и зажмурил глаза.
Но Блументрост не заметил этого испуганного движения. Он медленно проговорил:
— Совсем плохо. Никакой надежды нет.
Точно гора свалилась с плеч Алексея Григорьевича. Тяжёлый вздох вырвался из его груди.
— Так он ещё жив?! — спросил он.
— Пока — да. А вы, lieber Furst, послали известить Верховный совет и Сенат?
Оповещать верховников не входило в расчёты Алексея Долгорукого. Напротив, чем меньше будет свидетелей при
— Да-да. Конечно, оповестил. Должно, все сюда скоро соберутся…
Говоря это, он в то же время думал, устремив тревожный взгляд на дверь, в которую должна была войти Катя:
«Что же это, однако? Их ещё нет! Господи! Так и с ума сойти можно».
Но вот до его напряжённого слуха долетел лёгкий шум, раздавшийся в соседней горнице, послышались шаги. Он быстро отбежал от Блументроста и на пороге как раз лицом к лицу встретился с княжной Екатериной.
— Слава Богу, — прошептал он, — значит, не всё ещё потеряно.
Глава XIII
Спаситель
Принцесса Елизавета Петровна в тот день, когда старый князь Барятинский отправился к ней, находилась в большой тревоге. Для неё уже не составляла тайны предстоявшая кончина её царственного племянника. Если это тщательно скрывали от всех, то не могли скрыть от неё. Блументрост, очень много обязанный принцессе Елизавете, чуть не каждый день извещал её о ходе опасной болезни юного царя, а когда всякая надежда была потеряна, когда старик убедился, что все его научные познания, вся его опытность бессильны в борьбе со страшной болезнью, жертвой которой сделался Пётр II, — он написал ей коротенькую записку, в которой только и стояло: «Надежды нет, царь умирает…»
— Надежды нет, царь умирает, — в раздумье повторила вслух Елизавета и вздрогнула. Эти слова прозвучали в её ушах отголоском мрачного погребального звона.
Да и в действительности, разве они не были предвестником этого погребального звона, который, может быть, ещё сегодня, может быть, всего через какой-нибудь час наполнит воздух печальными, унылыми звуками, извещая всю Москву о кончине юного внука Великого Петра…
Принцесса Елизавета очень любила племянника. При мысли о том, что её «милый, славный мальчик Петруша» через несколько часов превратится в холодный, бездыханный труп, — у неё замирало сердце и выступали слёзы на глазах. Но ещё сильнее замирало её сердце, когда она раздумывалась, что принесёт ей лично смерть Петра II, как отзовётся она на её собственном положении.
Если Долгорукие захватят власть в свои руки — чего Елизавета Петровна вполне могла опасаться — нечего и говорить, её положение значительно ухудшится. Долгорукие никогда не были её друзьями, а в последнее время стали даже врагами. Алексей никогда не простит ей противодействия его задушевным планам, — противодействия, которое она оказывала при малейшей возможности; Иван Долгорукий никогда не забудет того пренебрежительного отказа, каким она ответила на его предложение.
Правда, он скоро утешился. Не прошло и месяца после того, как он уж обвенчался с Шереметевой, но что он не забыл ничего, — за это ручались его злобные взгляды, какими он награждал Елизавету Петровну в последние встречи, несмотря на сравнительную мягкость своего характера.