Боярыня Морозова
Шрифт:
– Какой гость? – не поняла Мария.
– Борис Иванович.
Мария смотрела на Федосью так, будто не знала, кто это – Борис Иванович.
– А чего в Тереме-то? – сообразительная, быстрая Анна одной рукой дотронулась до руки Федосьи, другой до личика Дуни.
– Смотринам конец, – сказала Федосья. – О Всеволожской, о Евфимье слышали?
– Слышали, да ничего не поняли, – призналась Анна.
– Царь смотрел по одной, по две девицы в неделю, а их двести! Черкасские, да Стрешневы, да Никита Иванович Романов отобрали
– А откуда Евфимья взялась?
– У княжен да у боярышен подружки были! – вставила словечко Дуня.
– Какие подружки?! – удивилась Анна.
– Чтоб девицы не плакали от страху, каждая с собой брала подружку, – объяснила Федосья. – Царь этих подружек тоже глядел.
– И выглядел! – ударила ладонью о ладонь Анна. – Как ее, подружку-то?
– Евфимия.
– И чья она дочь, чья подружка?
– Чья подружка, не знаю. Отец ее полковник Раф Всеволожский.
Анна села на лавку, локти – на стол, подперла кулачками горячие свои щеки.
– Был бы батюшка в Москве!..
– Она бедная! – сообщила то, что знала, Дуня. – У них нет ничего.
– Изба соломой крыта. Но земля у них есть, – огорченно глянула на сестрицу старшая, – а крестьян…
– Ни души! – опередила Федосью Дуня.
– Ни души, а в Терем взяли? – Анна в потолок посмотрела.
– Государь, радуясь, ходил ночью по тюрьмам. Сто рублей роздал.
Мария, что-то соображая, подошла к Федосье.
– Ты говорила – гость будет. А чего ради?
Федосья плечи вверх да вниз.
– Не ведаю.
Сестры Милославские
Ближний боярин Борис Иванович был у Милославских на другое утро. Подарил Катерине Федоровне камки – китайского шелка, а дочерям – персидского. То государева милость за службу в иноземных царствах. Борис Иванович сам изобрел поощрение, сам объезжал семейства послов. И все это ради дочерей Ильи Милославского.
От Милославских вышел, до того задумавшись, что забыл приказать, куда дальше ехать.
Мария, Анна, сама Катерина Федоровна в тот же день примчались к Соковниным. Привезли, показали дареные шелка. Но вот в чем вопрос? Борис Иванович милость царскую объявил, шелками пожаловал и – ни словечка!
– Приезжал, и слава богу! – утешила Милославских Анисья Никитична. – Не будь нужды – не приехал бы.
– Борис Иванович и у других был, кто в дальних службах, – качала головой Катерина Федоровна. – Царь невесту выбрал, какие теперь смотрины?
– Наш ум – бабий! А Борис Иванович о царевых делах печется, о наитайнейших.
– Про Траханиотова слыхали? – спросила Катерина Федоровна. – У дворянина то ли в калужской земле, то ли в рязанской имение отнял, к своим имениям присовокупил. А про Леонтия Стефановича, про Плещеева совсем уж страсти рассказывают. Купцов на правеж ставит. Ярославский гость не дал ему, сколько спрашивал, –
Анисье Никитичне о Плещееве слушать всю правду и противно и боязно. Родной брат Прокопия Федоровича Иван Федорович товарищ судьи Земского приказа, а Леонтий Стефанович – судья.
Переводя разговор, Анисья Никитична воздух ноздрями попробовала.
– Вроде у нас дух хороший. Ездили мы в Симонов, в Новый, – ужас! На пустырях кучами – рыба, мясо. Все гниет, смердит. А люди с голода пухнут… Я каждое воскресенье при храме нашем голодных кормлю. Кормить бы каждый день – кишка тонка.
– Рожь нынешний год уродилась! – Катерина Федоровна много правды говорить остерегалась. Поторопилась уехать…
Происшествие на дороге
В Успенском соборе на службах Федосья тянулась взглядом к царю.
Дома призналась Дуне:
– Я теперь знаю, какое лицо у счастья.
– Да какое же?! – У Дуни от такого разговора в каждом глазу по солнышку.
– А ты посмотри на царя.
– Мы же к Троице завтра едем.
– Вернешься – увидишь.
Осенью в добрую погоду всякая дорога на русской земле – по золоту. Что ни лес – царский терем, купол небесный – Божий дар.
С холма, остановив лошадей, смотрели на Маковец, увенчанный Троицкой обителью.
– Как же я люблю собор Василия Блаженного и Спасскую башню, но здесь – дом Троицы единосущной!
Федосья опустилась на колени, поклонилась. И Дуня за сестрой на колени. Коснулась лбом земли.
В монастыре жили три дня.
Дни стояли солнечные. Решились ехать в обители Переславля-Залесского.
В какой-то деревеньке поили лошадей. Подошла поглазеть на проезжих собака. Морда веселая, глаза с искоркой.
Федосья кинула приветливому псу половину калача.
Лошади напились, поехали.
Дуня все поворачивалась, оглядывалась.
– Не егози! – сказала Анисья Никитична.
– Федосья хлеб собаке дала. Теперь за нами бежит.
Федосья посмотрела. Собака, верно, бежит. Морда радостная, лапами землю от себя толкает, играючись.
– Может, голодная, – решила Анисья Никитичка. – Дай еще кусок.
Федосья кинула собаке хлеб.
На лету поймала. Остановилась.
Впереди увал: вниз – долго, далеко, а на взгорье так под самое небо.
– А собака бежит! – сказала Дуня.
Остановились, вышли из кибитки.
Собака радостно скалила пасть.
– Возвращайся! – сказала ей Федосья. – Будь умной. Мы далеко едем.
Пошли садиться, собака ждала.
Федосья вернулась.
– Ты посмотри, какой впереди подъем! Обессилеешь. Дом потеряешь.
Сели, поехали. На взгорье дали отдохнуть лошадям, а веселая собака все еще веселая. Матушка Анисья Никитична придумала.
– Федосья, дай ей кусок мяса. Пока будет есть, мы далеко уедем.