Боярщина

Писемский Алексей Феофилактович

– Напротив, я полагаю, приятную, - возразил Эльчанинов.

– Может быть, это вам так кажется; для меня ни то, ни другое... Я назначен опекою, - проговорил Задор-Мановский.

– Что ж тут для вас, Клеопатра Николаевна, за хлопоты?
– сказал Эльчанинов.
– Все равно, кто бы ни был.

Вдова вздохнула.

– Чем вы были больны?
– спросила она, помолчав.

– Я был более расстроен, - отвечал Эльчанинов.

– Нельзя ли узнать, чем?

– Я полагаю, вы знаете.

Эльчанинов

нарочно стал говорить намеками, чтобы досадить Мановскому, которого он считал за обожателя вдовы.

– Нет, я не знаю, - сказала вдова.

– Ну, так я вам скажу.

– Когда же?

– Когда будем вдвоем.

Задор-Мановский поворотился в креслах.

– Позвольте мне остаться у вас ночевать, - сказал Эльчанинов, - я боюсь волков ночью ехать домой.

– Даже прошу вас.

– Это не предосудительно по здешним понятиям?

– Нисколько... А вы, Михайло Егорыч?

– Ночую-с, - отвечал тот лаконически.

Разговор прекратился на несколько минут. Веселая и беспечная Клеопатра Николаевна была решительно не в духе. Задор-Мановский сидел, потупя голову. Эльчанинов придумывал средства, чем бы разбесить своего соперника: об Анне Павловне... Увы!.. она не приходила ему в голову, и в Задор-Мановском он уже видел в эту минуту не мужа ее, а искателя вдовы.

– Чем же вы занимались в это время?
– спросила Клеопатра Николаевна.

– Думал, - отвечал Эльчанинов.

– О чем?

– О том, что наши северные женщины любят как-то холодно и расчетливо. Они никогда, под влиянием страсти, не принесут ни одной жертвы, если только тысячи обстоятельств не натолкнут их на то.

– Потому что северные женщины знают, как мало ценят их жертвы.

– Да потому жертвы мало и ценятся, что они приходят не от страсти, а от случая.

– Я вас не понимаю.

– Извольте, объясню подробнее, - отвечал Эльчанинов.
– Положим, что вы полюбили бы человека; принесли бы вы ему жертву, не пройдя этой обычной колеи вздохов, страданий, объяснений и тому подобного, а просто, непосредственно отдались бы ему в полное обладание?

– Но надобно знать этого человека, - сказала вдова, несколько покрасневши.

– Вы его знаете, как человека, а не знаете только... простите за резкость выражения... не знаете, как любовника.

Задор-Мановский, наблюдавший молчание, при этих словах посмотрел на вдову. Она потупилась и ничего не отвечала. Эльчанинову показалось, что она боится или по крайней мере остерегается Мановского, и он с упорством стал продолжать разговор в том же тоне.

– Что ж вы на это скажете?
– повторил он снова.

– Какой вы странный, - начала Клеопатра Николаевна, - надобно знать, какой человек и какие жертвы. К тому же я, ей-богу, не могу судить, потому что никогда не бывала в подобном положении.

"Она отыгрывается", - подумал Эльчанинов.

–

Жертвы обыкновенные, - начал он, - например, решиться на тайное свидание, и пусть это будет сопряжено с опасностью общественной огласки, потому что всегда и везде есть мерзавцы, которые подсматривают.

– Я не знаю, - отвечала вдова, - всего вероятнее, что не решилась бы.

– Не угодно ли вам, Клеопатра Николаевна, поверить со мною описи, так как я завтра уеду чем свет, - сказал, вставая, Мановский и вынул из кармана бумаги.

– Извольте, - отвечала Клеопатра Николаевна.
– Извините меня, Валерьян Александрыч, - прибавила она, обращаясь ласково к Эльчанинову, - я должна, по милости моих проклятых дел, уделить несколько минут Михайлу Егорычу. Они оба вышли.

Эльчанинов чуть не лопнул от досады и удивления.

"Что это значит?
– подумал он.
– Кажется, сегодня все женщины решились предпочесть мне других: что она будет там с ним делать?" Ему стало досадно и грустно, и он так же страдал от ревности к вдове, как за несколько минут страдал, ревнуя Анну Павловну.

Через полчаса вдова и Мановский возвратились. Клеопатра Николаевна была в окончательно расстроенном состоянии духа и молча села на диван. Мановский спокойно поместился на прежнем месте.

Эльчанинов, не могший подавить в себе досады, не говорил ни слова. На столовых часах пробило двенадцать. Вошел слуга и доложил, что ужин готов. Хозяйка и гости вышли в залу и сели за стол.

Эльчанинов решился наговорить колкостей Клеопатре Николаевне.

– Отчего вы, Клеопатра Николаевна, не выходите замуж?
– спросил он.

– Женихов нет, - отвечала та.

– Помилуйте, - возразил Эльчанинов, - мало ли есть любезных, милых, красивых и здоровых помещиков!

– Вот, например, сам господин Эльчанинов, - подхватил Мановский.

– Я не считаю себя достойным этой чести; вот, например, вы, когда овдовеете, - это другое дело.

– Типун бы вам на язык, у меня жена еще не умирает, - сказал Мановский.

– Потому что вы, видно, бережете ее здоровье; это, впрочем, не в тоне русских бар, - заметил Эльчанинов.

– Да, из боязни, чтоб, овдовев, не перебить у вас Клеопатры Николаевны.

– Господа!
– сказала она.
– Вы, стараясь кольнуть друг друга, колете меня.

– Что ж делать, - отвечал Эльчанинов, - мы не можем при вас и об вас говорить с господином Мановским без колкостей; в этом виноваты вы.

– Не знаю, как вы, а я с вами говорю просто, - проговорил Мановский.

– Прекратите, бога ради, господа, этот неприятный для меня разговор, сказала Клеопатра Николаевна.

– А мне кажется, он должен приятно щекотать ваше самолюбие. Вам принадлежат нравственно все, а вы - никому!
– возразил, с ударением на последние слова, Эльчанинов.