Боярин
Шрифт:
Когда я высказал Евлампию Савину свои соображения о предназначенной ему судьбе, тот посмотрел на меня так, что стало понятно, он сам давно пришел к аналогичному выводу. Я бы с удовольствием позлорадствовал, не находись сам в такой же ситуации.
— А чего это ты, говорун, тут пригрелся? — прищурил вдруг глаз генерал. — Чего к своим не ползешь?
Ошарашенный вопросом, я так и застыл с отвисшей челюстью. Мне до сих пор и в голову не пришло, поинтересоваться судьбой пленников, захваченных бандитами в усадьбе убитого ими боярина Жуковского. После остановки колонны я как упал на снег среди тех, рядом с кем
— Где мои товарищи? — спрашиваю у Евлампия.
— Где ж им быть? Здесь все, — кивает он на темные кучки остальных пленников.
Насколько я мог видеть, когда ночная тьма еще не сгустилась окончательно, рядом, судя по серым кафтанам, были только подручные Савина. Значит Савелий где-то дальше.
— Погодь, говорун, — остановил меня шепот Евлампия, когда я собрался переползти к соседней кучке людей, — Ежели мои казачки шум поднимут, ты со своими нас поддержи. Может, и удастся убечь. А ежели нет, так лучше так голову сложить, чем когда зарежут как овцу.
— Ну, — задумчиво протянул я, — это тебя зарежут как овцу, чтобы с грамоткой твоей османской не засветиться. А меня резать вроде как не за что. — Не дожидаясь ответа бандитского генерала, я перекатился к другой компании.
— Шось такэ? Сонно вопросил мужик, к спине которого я прислонился, прислушиваясь, как отреагировали на мое перемещение пирующие у костров татары.
Никакой реакции не последовало, и я перекатился дальше.
— Цэ хто скачет, як блоха? — озадачились моими перемещениями тут.
Не удовлетворив любопытства вопрошающего, я двинулся дальше.
— Тебе чего, хлопец? Никак лихо шукаешь?
А вот это уже, судя по разномастной одежке, люди не из банды Савина. Да и лица бородатые в отличие от бритых рож казачков-ренегатов.
— Своих ищу, — сообщил кучерявому русоволосому бородачу.
— Дмитрий, ты што ли? — послышался шепот со стороны. Голос явно знакомый, однако я не смог сообразить, кому он принадлежит. Ясно только, что никому из тех, кого я ищу.
Двигаюсь на голос и внимательно всматриваюсь в заросшее неопрятной всклокоченной бородой худое лицо с темным фингалом под левым глазом. Мы явно встречались с этим бомжеватого вида мужиком. Но где и когда?
— Нешто не признал? — щербато ухмыляется тот, и только тут я узнаю пропавшего без вести Алексашку. Ё-мое, видно досталось бедолаге не слабо!
— Жив, боярин? — тянет меня кто-то за рукав, и я снова удивляюсь, обнаружив рядом Данилу.
— И ты здесь?
— Лошадь подо мной пала, — виноватым тоном сообщает тот.
Все мы тут, боярин, — слышу из недоступной отсветам костров темноты голос гвардейского старшины Савелия.
— И Алена?
— Бабы отдельно. Енто товар дорогой, его на лошадях везут, — сообщает Меньшиков. Заметив мой тревожный взгляд в сторону доносящихся от костров женских вскриков, поясняет: — То крымчаки початых баб пользуют. Алену Митрофановну
Один из сидящих рядом мужиков начинает яростно рычать. Соседи тут же затыкают ему рот и наваливаются, что-то шепча в попытках успокоить.
— У них всех старых баб, кои ценность не представляют, да детей малых, кои пути не перенесут, порубали, — опять проясняет мое недоумение княжеский денщик.
М-да… Смотрю на успокаивающих взбесившегося мужика соседей и не могу разобраться в собственных чувствах к ним. Это ж какое миропонимание у этих здоровых бородачей, если после того, как убили их матерей детей и жен, они покорно плетутся в рабство? А что бы я сделал на их месте?
Решив оставить на потом расспросы Меньшикова, сам коротко поведал товарищам, что узнал о причинах татарского набега, о планах Савина и его предложении поддержать попытку прорыва из плена.
— Мыслю я, не по пути нам с Евлампиевскими татями, — поскреб ногтями заросшую бородой щеку Алексашка. — Ежели с хуторскими считать, нас десятков семь наберется. Даже ежели все разом поднимемся, то с голыми руками три сотни крымчаков никак не одолеем. Оно, может, двум-трем и удастся конем завладеть да ускакать прочь. Токма всех остальных посекут татары. А ежели чудо произойдет, и одолеем татар, то опять же останемся меньшим числом супротив татей продажных. А на хуторских надежи никакой. Не воины они. Токма для обороны за крепостными стенами годны.
— И что делать? — спросил я, продолжая разглядывать исхудавшее лицо княжеского денщика. Грязные растрепанные волосы, всклокоченная борода и пылающие отсветами костров глаза придавали ему дьявольский облик.
— Мыслю, не нужно спешить, Димитрий, — продолжил шептать Алексашка. — Ежели то, что ты узнал о крымском принце верно, татарам необходимо добавить к полону еще две сотни душ. Ежели среди них мужички крепкие будут, тогда на крайний случай, можно будет и с татарами потягаться, и с татями. Но то на крайний случай. Казачки-то, что с тобой были, ушли от татар. Надо полагать, тревогу подняли и погоню за крымчаками снарядили. Не зря нас нонче гнали весь день. Полагаю, и завтра вдоль порубежья аки табун рысаков нестись будем.
— Невеселая перспектива, — хмыкнул я. — Тот, кто переживет еще один день такого забега, устанет так, что ни на что не будет способен.
— Отчего же? — удивился моему заявлению молчавший доселе Савелий. — Беги и беги себе налегке. Вот мы бывалочи на марше, да с полной выкладкой пуда в полтора, да без отдыху и сразу на османа… Ох и рвали его от злости…
— Полз бы ты, Димитрий, к Евлампию, — сквозь навалившуюся дрему доносится голос Меньшикова. — Эй, Димитрий. Уснул либо?
— А? Чего?
— Да тише ты, — Алексашка тревожно глянул в сторону костров и снова зашептал: — Я чего говорю-то, уболтал бы ты Евлампия, чтобы нынче бечь не надумали. Скажи, мол, то да се. Ну, да ты ж языком молоть горазд. А?
Мне не хотелось никуда ползти, не хотелось ни с кем разговаривать. Хотелось свернуться калачиком прямо так, на затоптанном грязном снегу и забыться до утра, желая лишь одного, чтобы это утро не наступало как можно дольше. Однако какая-то сила заставила встать на четвереньки и перебежками вернуться к генералу. Тот тоже не спал и встретил меня так, будто бы ждал.