Боярин
Шрифт:
– Ты чего это распелся? – спросил Рогоз. – Это же вроде на свейском?
– Да, – кивнул я. – Песня хорошая. Из детства.
Стольный город Великой Хазарии встретил меня первой весенней грозой. Ливень
– Давай! Давай! – орал я рассвирепевшему небу и смеялся каждому новому удару, подставляя лицо под безжалостные пощечины дождя. – И это все?! – издевался я над грозой после очередного яростного раската. – Это все, на что ты способен? А еще Громовержец! Давай! – И, услышав мои издевки, Перун вонзал в землю новую стрелу.
– Что? – не унимался я. – Снова промазал? Эх, Побора на тебя нет, он бы тебя поучил, как стрелы в цель посылать. Недоносок!
– Ты чего орешь? – сквозь пелену дождя я не сразу и разглядел, кто это меня окликнул.
Привратник оказался древним стариком. Таким древним, что даже не верилось, что жить можно так долго. Вода заливала его изъеденное морщинами лицо и водопадом стекала со слипшейся в сосульку бороденки. Он еле стоял, неловко прикрывшись стареньким плащом, и казалось, еще немного, и его просто смоет потоками дождя.
– А чего вы тут позакрывали все? – ответил я. – Не видишь, что человек мокнет?
– Много вас тут таких подмоченных ходит – всем открывать, что ли? – И он побрел прочь от кованой решетки ворот.
– Эй, отче! – крикнул я ему вдогон. – Погоди! Мне Авраама бен Саула повидать нужно!
– Ступай, – ответил тот, не оборачиваясь. – Ступай отсель подобру-поздорову.
Он сделал еще шаг и вдруг замер. Постоял так немного, а потом повернулся да и выдал ни с того ни с сего:
– Что, Маренин выкормыш? Смеяться надо мной удумал?
– С чего ты взял, отче? – удивился я.
– А чего это ты по-нашенски говорить решил?
И только тут до меня дошло, что все это время мы разговариваем на родном мне, да, судя по всему, и старику языке. Я опешил. Вот уже полгода, с той поры как Стоян с Рогозом ладью обратно в Нов-город повели, я не слышал родной речи, и… на тебе! За тридевять земель от дома, в чужой земле, там, где и не ожидалось вовсе, со мной говорят понятными, ласкающими слух словами.
– Ты из каких краев будешь? – словно забыв о дожде, дед шагнул к воротам.
– Из древлянской земли, – ответил я.
– Земляк! – И откуда столько прыти взялось в этом изможденном теле? – Я же из вятичей, земляк!
«Ничего себе земляка нашел! – подумал я. – От Коростеня до вятичей почти три месяца пехом топать».
Но потом понял, почему так обрадовался старик, и тоже улыбнулся.
– Из вятичей? – хлопнул я себя ладонями по коленкам так, что от портов полетели брызги. – У меня же в вятских лесах знакомец есть, хоробр Соловей. Знаешь такого?
– Нет. Не знаю, – ответил старик, потом задумался и сказал грустно: – Не помню. Никого не помню, – и вздохнул горько.
И тут снова вдарил громушек и рассыпался по небу. Жалость к старику меня отчего-то по сердцу резанула. Вдруг подумалось, что и я таким забывчивым когда-нибудь стану.
– Так и быть, – сказал он. – Кто хозяин твой и что ему от ребе надобно?
– Нет у меня хозяина, – ответил я. – Мне самому он
– Из самого Киева? – удивился старик. – Что ж ты стоишь? Проходи давай, – он сдвинул задвижку на решетке ворот и приоткрыл створку. – Живее давай, а то промок я тут совсем.
Я шагнул на просторный, мощенный серым от дождя известняком двор.
– За мной иди, – велел старик и поковылял к дому.
– Как величать-то тебя? – спросил я его по дороге.
– Асир [19] , – ответил он. – Только счастья я в жизни этой не много видел.
– А по-нашенски?
Он на мгновение остановился, задумался, а потом покачал головой:
– Не помню.
– Ну, ладно, – кивнул я, входя в дом, – Асир так Асир.
– Здесь побудь, а я сейчас хозяину доложу, – старик стал тяжело подниматься вверх по каменной лестнице. – Да отряхнись, а то вода с тебя ручьем бежит.
19
Асир (древ. евр.) – счастливый
Я сбросил с себя потяжелевший от дождя плащ, огладил намокшую бороду и невольно поежился. Совсем не жарко было в этих сенцах, или как там они здесь называются? Каменное все вокруг, белое, холодное. Ни скамеек, ни лежаков, ни поставцов – стены голые, и оттого зябко.
Так же зябко было мне в Булгаре зимовать. Неласково встретило нас ханство Булгарское. Ра-река потрепала ладью нашу злой волной и ветрами студеными. Не такими страшными, как в Исландии, но тоже приятного мало. Однажды так дунуло, так подбросило, что ветрило пополам разодрало, мачту сломало и борт у ладьи попортило. Пришлось к берегу приставать и разруху чинить.
В Кашане-городке мы почти месяц стояли, пока все не исправили. Злился Стоян, да и было отчего – к торжищу опаздывал, боялся, что, пока до Булгара доберемся, цены упадут, а кому охота внакладе оставаться. Так что, как только снова на реку смогли мы ладью спустить, пришлось нам в работу пуще прежнего впрягаться.
Добрались мы до Булгара, когда по реке уже ледяная шуга поплыла. Ладья наша под вечер к пристани подошла, как раз солнышко за холмы садиться стало.
– В наволочь Хорсе гнездится, – вздохнул Рогоз. – Как бы ночью снег не пошел.
Мы канат причальный только бросить успели, а тут кто-то как завопит.
– Что это? – спросил я Рогоза. – Или режут кого?
– Нет, – ответил он. – Это волхвы местные народ на требу созывают.
– Чего же они так надрываются? – усмехнулся Просол.
– А ты рожу-то не криви, – урезонил его Ромодан-кормчий. – Всяк по-своему богов славит, и не тебе обычаи чужие осмеивать [20] .
– Да я ничего, – стушевался малый.
– Ничего – это место пустое, – сказал кормчий. – Ты когда в город выйдешь, себя блюди, чтоб по поступкам твоим нас хаять не начали.
20
Появление городов и городской культуры в Волжской Булгарии тесно связано с принятием там ислама в 922 году. Тогда, по просьбе правителя булгар Алмаса, из Багдада пришло посольство халифа, главной миссией которого являлось распространение исламской религии в этом северном мусульманском государстве