Ботинок
Шрифт:
– Опять Вы? За молоком?
– И за молоком тоже, - ответил Мишель, показав пустую бутылку.
– Вообще-то, у меня дело к Вашей маме. Она дома?
– Где же ей быть?
– еще больше удивилась девушка.
– Позовите, пожалуйста.
– Ладно. Проходите. Да, не бойтесь. Джерька приболел, и из будки не вылазит. Почему он вас невзлюбил?
– Вот Джерька поправится, у него и спросим, - ответил Мишель.
Кристина засмеялась:
– Ждите, сейчас ма выйдет, - сказала Кристина и направилась в дом.
– Вы вернетесь?
–
Кристина через плечо улыбнулась, оставив вопрос без ответа.
Двор представлял собой довольно большой участок вытоптанной земли, отгороженный забором, домом и сараями. Вокруг хаотично расставленных кормушек кипела куриная, гусиная и утиная жизнь. В дальнем углу стояла грубо сколоченная собачья будка. "Сам виноват, зачем полез?" - подумал Мишель о Джерике. Рядом с будкой валялись две огромные свиные туши. "Смотрите-ка, живые, глазами водят. Хороши хряки!". Из глубины сарая доносилось блеяние коз, мычание коровы. Чужая всем огненно-рыжая кошка, недружелюбно следила за всем происходящим, сидя на перилле.
Мишель втянул в себя воздух: пахло навозом, яблоками и хлебом. Появилась Ма. Кошку как ветром сдуло. Ма проводила ее презрительно-кислым взглядом.
– У, кошара, воровка!
– - проворчала она, и посмотрела на Мишеля:
– Вижу - принес баклажку. Уже молодец?
– сказала она.
– Давай сюда.
Мишель подошел ближе и вместе с баклажкой протянул две синенькие бумажные полоски.
– Это что такое?
– спросила ма.
– Билеты в клуб. На сегодняшний спектакль. Места очень хорошие: первый ряд в центре.
Ма нахмурилась и спрятала руки под передник.
– Нам билеты ни к чему, - сказала она.
– Дочка, слава богу, была. А мне ваш театр до фени. Сказали, сколько билеты стоят, так я чуть не подавилась. Не, нам этого не надо.
– Вы неправильно поняли, - улыбнулся Мишель.
– Это мой подарок Вам и Кристине. За молоко расплачусь отдельно, как положено.
– Подарок? Это другое дело. Я думала, вместо денег, - сказала Ма, осматривая билеты с двух сторон.
– Когда идти надо?
– Сегодня. Начало в семь. Не опаздывайте.
– Артист! Взаправду, что ли, за моей Кристинкой решил приударить? Ладно, не красней. Тебя как звать-то?
– Мишель.
– Что за имя дурацкое? Ты, часом, не француз?
– Русский я. Мишелем меня в театре зовут. Уже привык. Вообще-то, я Миша.
– Это другое дело. А меня Капой Петровной величают. За подарок спасибо. Люблю подарки. Ты, вот что, Мишель... тьфу, черт, хотела ведь Мишей назвать, а вышло - Мишель! С языка сорвалось. Ну, так и быть, теперь тоже буду звать Мишелем. Что-то хотела спросить, да забыла... Ты кем в своем театре работаешь? Артистом?
– Нет. Служу заведующим постановочной частью.
– Начальник, значит?
– Ну, вроде того.
– Это хорошо. Значит, большие деньги получаешь?
– Когда как.
– А ты, Мишель, в самой Москве живешь или рядом?
Понимая важность вопросов, Мишель старался отвечать точно.
–
– В центре? Это неплохо. Один живешь или с родителями?
– С мамой и папой.
– Это плохо, - сказала Капа Петровна и, не объяснив, что в этом плохого, поинтересовалась о наличии у него автомобиля.
– Машины пока не имею, - честно ответил Мишель.
– Да, нынче не проблема ее купить.
Капа Петровна тяжело вздохнула.
– Чего же до сих пор не купил?
– Нужды, однако, не было, - ответил Мишель, стараясь подстроится под особенности языка Капы Петровны.
– Врешь! Тебе, видать, взяток не дают, потому и живешь небогато. Нынче взяток нет, считай без денег. А без денег, какая жизнь? Маята одна. Как говорится: "Есть деньги - хлеб жуешь, нет денег - палец сосешь".
– Капа Петровна, можно мне после спектакля проводить вас домой?
– Чудной ты, ей-богу. Коли хочется, отчего же не проводить?
– Спасибо. Обязательно приходите.
– Заладил! Сказала, придем, значит, придем, - и, как бы про себя, добавила.
– На халяву и уксус сладок. Жди здеся. Сейчас молока принесу. Деньги приготовь, да помельче, не магазин -- сдачи не даю.
Часть 6. С ремнем уговорила.
Закончился спектакль. Из клуба повалили зрители, разомлевшие от духоты. Темнело. Выдался прекрасный теплый вечер. То там, то здесь вспыхивали огоньки сигарет. Вкусно потянуло сигаретным дымком. Из темных углов усиленно трещали кузнечики. Люди шли молча, без обмена мнениями по поводу увиденного. В Москве это означало бы провал спектакля, но здесь, в провинции, это свидетельствовало скорее об обратном. В провинции, в отличие от столицы, сходу выносят только отрицательные суждения. Положительные высказывают не сразу, не скоропалительно, а по прошествии некоторого, иногда весьма длительного времени, что, конечно, более правильно.
Мишель заметил Кристину и Капу Петровну первым, и помахал им рукой.
– Ждешь! Вот молодца!
– сказала Капа Петровна и по-мужски ударила Мишеля по плечу.
– Мы с Кристинкой-то наблюдали, как ты по сцене ходил. Важный такой! Сразу видно -- большой начальник!
Мишель покраснел. Действительно, перед началом спектакля он позволил себе на виду у публики пройтись по авансцене. Мишель не нашел иного способа показать Кристине и ее матери, что в театре он тоже кое-что значит. За это Мишелю влетело по первое число.
– Делать тебе нечего!
– - кричал на него Веревкин-Рохальский.
От начальственного гнева не спасла ссылка на то, что ему показалось, будто с крючков сорвался занавес. Веревкина-Рохальского это только раззадорило:
– Когда кажется, креститься нужно! Еще один такой фортель и я за себя не отвечаю!
В устах директора-распорядителя это была самая страшная угроза. "И поделом, - думал Мишель.
– Нечего было про занавес врать, не мальчик уже".
– Вам понравился спектакль?
– спросил Мишель, возвращаясь к чудесной действительности.