Ботинки, полные горячей водки
Шрифт:
Они кивнули, словно бы отразившись друг в друге, светлая в темной, темная в светлой.
И я кивнул им в ответ. Сестры озирались по сторонам, явно далекие от произносимого высоким человеком на сцене. Отчего-то их поведение вовсе не смущало: порой девочкам положено быть рассеянными, неумными, невнимательными.
Но Михаил снова запел, и, допивая второй бокал с пивом, отдававшим странным, кислым вкусом – словно жуешь рукав джинсовой куртки, – ну вот, дожевывая рукав, я заметил, как сестры, очарованные чем-то еще не ясным для них
Вместе с тем, на площадке в центре зала по одному, как заблудившиеся, стали собираться люди. Они стояли, подняв вверх удивленные головы, и в плечах их будто таилась готовая ожить судорога.
Этот двухметровый зверь медленно возвращал себе власть – сегодня, сейчас у меня на глазах, – и власть эта все более казалась абсолютной и непоправимой. Сестры медленно встали и тоже пошли к сцене, мне очень понравились их джинсы, они были замечательно заполнены. Встав напротив Михаила, сестры делали бедрами плавные, почти неприметные движения, словно рисуя два мягких, плывущих круга – белый и черный.
Неожиданно пришалевший от выпитого, равнодушно оставив без вниманья круг черный и круг белый, кривя губы, я, по пьяному обыкновению, начал разговаривать с собой, в каком-то полубреду произнося: «Это опять звезда рок-н-ролла, вы же видите, слепцы… это опять звезда… вот он превращается из никчемного козыря в черного кобеля, которого не отмоешь добела… ни бесславием, ни забвением, ни презрением не отмоешь его…»
Михаил действительно был похож на огромного, курчавого, умного пса, спасателя, и вот он взрывал лапами черные, липкие почвы – за шиворот, крепкими зубами, вытаскивая одного за другим слабых людей в белый круг.
В белом кругу возле сцены толпилось уже жаркое множество, и общая, из плеча в плечо, судорога наконец надорвалась, вырвалась, раскрыла рты и грудные клетки, и после очередного вскрика звезды все закричали в ответ, требовательные и влюбленные.
Михаил впервые улыбнулся – наверное, в очередной раз поняв, что он еще в силе, еще в голосе, и снова овладел тем, на что издавна имел все основанья.
Мальчики возле сцены, слушая требовательный голос, напрягали мышцы и жаждали сломать кому-нибудь голову.
Сестры рисовали круги один за другим, и движения их становились несдержанней и сложнее – теперь, в каждом кругу, они изящно выводили крест, или некий иероглиф, требующий разгадки.
Даже порочные хозяева кабака начали дергать щеками, словно из них выходил бес, погоняемый черным псом.
– Сыт по горло! – выкрикивал свой древний боевик человек на сцене. Он, казалось, стал вдвое больше, и ненасытное его горло затягивало всех, будто в черную воронку.
Собравшиеся пред ним кружились все быстрее и быстрее – сумбурные, растерявшиеся, набирая сумасшедшую скорость, сшибаясь и расшибаясь. И вдруг словно вышли разом в иной свет, где глаза раздернуты, и хочется кричать так, чтоб легкие вместили и выместили всю ярость сердца и всю
Звезда рок-н-ролла, вернувший за сто минут свое званье, стоял на сцене, потный яростным потом землепашца, искателя и трудяги.
Срывая голос, бушующие у сцены требовали, чтоб он не уходил и не оставлял нас теперь, когда мы вновь признали его. Сестры прекратили рисовать круги и застыли оледенев.
– Я устал, ребят, – сказал Михаил и, переступая провода, сдувая чуб с лица, пошел в сторону гримерки.
– Правда, устал, – повторил он хриплым голосом, взмахнул рукой и шагнул за сцену.
Вслед ему раздался топот, свист и вой.
Кричали долго и требовательно, но теперь уже звезда была в своем праве – ему приходилось слышать и не такой свист, и не такой гай.
– Упроси! – неожиданно бросились ко мне несколько человек. Я стоял на сцене, слева, приглядывая за тем, чтоб никто не кинулся без спросу к моему гостю.
Я кивнул, отчего-то уверенный в том, что все будет правильно.
Заглянул в гримерку. Михаил пил воду и явно никуда не собирался.
– Спой еще одну, – сказал я просто.
Михаил посмотрел на меня внимательно, ни слова не говоря, встал и вернулся на сцену.
«…если бы здесь было десять тысяч человек, их вопли взорвали бы сердца нескольких ангелов, рискнувших пролетать неподалеку», – думал я, глядя на раскрытые рты людей, когда музыка закончилось.
Дождавшись пока возбужденная и удивляющаяся сама себе публика разойдется, мы вылезли из гримерки, загрузились в машину и приготовились двинуть в магазин, где хранилось много разнообразного спиртного.
Неподалеку от кабака все еще стояли сестры, переступая на плавных ногах, словно выстукивая четырьмя каблуками очень медленную мелодию ожидания.
– Какие… – сказал Михаил хрипло, усаживаясь не переднем сиденье, и не находя подходящего определения.
Я на секунду задумался и решил для себя, что нам они не пригодятся.
«Прощайте, овцы тонкорунные», – подумал я нежно, и, мягко взвыв, машина оставила их, наглядно опечаленных.
Я не люблю устраивать дома разврат. Пить можно какой угодно непристойной толпой. Но если у меня дома, в разных углах, буду совокупляться посторонние люди, пусть даже хорошие, это глубоко оскорбит мои эстетические чувства.
После первого же светофора я забыл о них, и Михаил тоже. И они, думаю, нашли, как себя развлечь, кого запустить рассматривать иероглиф в круге черном и в круге белом.
Бодрые, мы высыпали из авто, прошли внутрь магазина, и шли какое-то время вдоль полок, касаясь чувствительными ладонями прилавка. Когда я наконец остановился, разглядывая товар, Михаил полез за деньгами с предложением вложиться. Пришлось сказать, что он у меня в гостях, и… Ну, в общем, я сам всего купил – естественно, мне было радостно его угостить. К тому же, большую часть алкоголя я собирался выпить сам.