Борис
Шрифт:
Томительно ожидание, хочется сорваться и нестись, но нет. Друг перед другом не положено, перед всем научным сообществом не положено, да и неловко как-то.
Разговор стих, каждый думает о своем и солнце из зенита переходит в сторону горизонта, кузнечики остервенело верещат на закат и чай давно уже выпит, но нет сил двигаться, сковало члены в отупелом ожидании и сердца уже не колышутся в радостном предвкушении, а только досада за неторопливость Беллы, злые взгляды, бросаемые на навязчивую ель закрывающую обзор и мысленное обещание срубить ее при первой возможности.
Наконец, в тот момент, когда Марку приспичило в уборную, и он встал,
Все в ней легко, легкие босоножки, легкие шорты, легкость в походке и движениях, будто и нет жары, – она невесома и свежа. Легкости нет лишь в глазах, холодных и надменных.
Ни на минуту не забывает кто она и чья, но старается забыть откуда. Закомплексовано старается забыть юность и влюбленность аспирантки в декана, хождение по мукам, светлые кудри по плечам, мини, и алую помаду, немое обожание, трепетное слияние и снисходительное – «Выходи за меня! Как жена, ты подходишь мне,… да и пора уж остепениться…» Визги, писки, кольцо, прыжки до потолка подруг, рестораны, магазины – преображение. А дальше, зависть, отстранение, высокомерие и замкнутость в круге интересов мужа, да и не интересно ей ничего боле.
–Ну, что, заждались? – Белле приятно внимание, и она не спешит. Усаживается в освободившееся кресло, достает из сумки воду, неторопливо пьет, из-под ресниц наблюдая за нетерпением друзей.
–Не томи! – дрожащий голос мужа как сигнал к действию. Отставлена в сторону вода, извлечен планшет, фотографии и бумаги.
–Вот! – Белла находит в планшете нужное видео – Вот оно! Сам процесс размылся почему-то, едва видно, но если приблизить… итог есть! – поворачивает экран к друзьям. Те жадно вглядываются в изображение, кто-то выхватывает из рук устройство, кто-то тянется к фото и на пару мгновений замирает жизнь вокруг, стихают звуки, и время словно останавливается, а Марк, вглядывается в тропинку и в старую ель, будто силясь что-то вспомнить.
Переглядываются ученые, в глазах торжество и восторг, и недоумение, и тихий голос Андрея:
–Поздравляю, коллеги… свершилось! – а дальше, сумбур, перекрикивания, обнимания и рукопожатия, сверка с документами, споры и отрицания фактов.
–Я же говорил, случится чудо!
–Ну, тебя, Килька, с твоими чудесами! Теперь не до чудес, условия надо создать оптимальные, не дать клетке умереть,… а лучше, заставить делиться и размножаться и тогда…
Марк чешет закусанную макушку, и не может скрыть радости:
–Можно открыться ученому сообществу! Вы представляете, какой будет фурор?
Забыта тропинка, забыта ель, забыты муки ожидания, малиновый закат кидает прощальные жаркие лучи на оживленную группу людей. Лес неподвижен и вечен, и полон птичьих неугомонных трелей, да старый дом глядит слепыми окнами, нахмуренными ставнями, и бурая черепичная крыша, словно в мрачном предчувствии изборожденный морщинами лоб. Весь этот первозданный уголок планеты наблюдает сейчас, как вершится история, и не знает, к чему приведет беспечность ученых мужей и их кажущееся на первый взгляд безобидным открытие. Разве что старый дом знает, смутно он догадывается, что на этот раз, вряд ли обойдется.
–Когда поезд? Успеем? Бегом! Скорее!
–Белла, помоги собраться!
В утомленных глазах женщины отблески заката, а лицо мягко и безмятежно освещаемое теплым
–Конечно, Андрей, сейчас организую…
День второй
В полутемной, душной лаборатории, знакомая нам троица друзей. Марк – небритый, в некогда белом, а теперь повсеместно заляпанном медицинском халате, без пуговицы на выпирающем животе, – отупело и не мигая смотрит в микроскоп, встроенный в стекло герметичного куба. По обе стороны от него, его соратники, – белоснежно-выглаженный аристократ Хворостинский и Килька – в одеянии мешком висящем на тощей фигуре.
–Дай посмотреть!
–Что там? Условия подходящие?
–Условия оптимальные… – пространно мямлит Марк – но не пойму, это уже не то, что мы видели, одноклеточная водоросль вроде… очень древняя… глянь, Килька, я прав?
Превозмогая нетерпение, к микроскопу встает Килька.
–Да… древнейшая одноклеточная водоросль, по всем законам жанра эволюционировавшая с полтора миллиарда лет назад… – взгляд его отрывается, рот кривится в подобие улыбки, а очки падают на кончик носа – Друзья, мы стали свидетелями зарождения жизни!
Его место тут же занимает Андрей.
–Подожди, не радуйся раньше времени, не вижу я у этой клетки желания размножаться, будто неживая она… так и помрет, одинокой и неудовлетворенной! – он смеется своей шутке, отрывается от линзы и сведя черные брови к носу, смотрит через стекло на колбу в которой покоится водоросль.
Марк жмет покатыми плечами, скребет череп, также вперивает взгляд в куб.
–Полтора миллиарда, говоришь? Кислорода на планете в то время было в разы меньше, зато сероводорода, углекислого газа и метана, хоть отбавляй…
Друзья переглядываются, а Килька хлопает себя по лбу:
–Дурья моя башка! Конечно! Клетка в неподходящих условиях впала в анабиоз! – он мечется по помещению, хватая на ходу с лязгающих металлом полок банки с реактивами – Вот! Главное, соблюсти пропорции!
–Соблюдай! – с усмешкой говорит Андрей – мы с Марком выпьем кофе, а то пять утра, знаешь ли… – и прикрывая деланный зевок, белой рукой увлекая замешкавшегося Марка, он следует в дальний уголок лаборатории, к импровизированному буфету сотворенному из железного стеллажа, к столу, также железному, накрытому с легкой руки Беллы розовой скатертью. Включает электрический чайник, насыпает кофе по чашкам.
–Что скажете, профессор? – дежурный вопрос, но для Марка это повод еще глубже уйти в себя. Андрей резюмирует сам, – Судя по выводам ученых о состоянии планеты на стадии зарождения жизни, так и было… ни тебе атмосферы, ни тебе почвы, только вода, вулканы и палящее солнце – он треплет и лохматит волосы, снова складывает и приглаживает – Разогрев и вода… кофе, вот тебе и вода…
Крик от стеклянного куба заставляет вздрогнуть.
–Она пошевелилась! Водоросль пошевелилась!
Чайник кипит, выбрасывая пар из носика и крупно дрожа, в окна устремляются первые рассеянные лучи и освещают бледные от бессонной ночи лица присутствующих. Освещают обстановку лаборатории, с вечным хаосом, инструментами, приспособлениями, банками, пробирками, часто не подписанными, и отнимающими время на разгадывание тайны их содержимого. Марк отрывается от созерцания подопытной клетки и сдавленно шепчет, но шепот этот словно грохот.