Борис и Глеб
Шрифт:
Глава первая.
ДРАМА НА ОХОТЕ
Уже были зазимки, утренние морозы заковывали смоченную осенними дождями землю, уже зелень уклочилась и ярко-зелено отделялась от полос буреющего, выбитого скотом, озимого и светло-желтого ярового жнивья с красными полосами гречихи. Вершины и леса, в конце августа еще бывшие зелеными островами между черными полями озимей и жнивами, стали золотистыми и ярко-красными островами посреди ярко-зеленых озимей. Русак уже до половины перелинял, лисьи выводки начинали разбредаться,
Было лучшее охотничье время. Было морозно и колко, но с вечера стало замолаживать и оттеплело. Небо таяло и без ветра спускалось на землю.
Единственное движенье, которое было в воздухе, было тихое движенье сверху вниз спускающихся мельчайших капель мги или тумана. На оголившихся ветвях висели прозрачные капли и падали на только что свалившиеся листья. Пряно, чуть горьковато пахло вянущим лесом. С полей, на которых сжигали жнивье, тянуло дымом. Дым, стелясь, медленно поднимался вверх и смешивался с клубами тумана.
Охота удалась знатная. Уже были потравлены зайцы и тороки набиты добычей, уже был загнан матерый кабансекач, когда в слегка тронутом первыми сполохами осеннего пожара осиннике собаки учуяли лося. Зверь показался Люту громадным: крепкий, с раскидистыми ветвями рогов, как Перуново дерево — кряжистый дуб, зверь стал было на опушке, широко расставив ноги и наклонив голову, готовый, как могучий воин, встретить наседающую свору. Черно-пегий широкозадый кобель — любимец Люта бесстрашно кинулся на быка, но был остановлен страшным ударом копыта. Миг — и с рассеченной головой, кровавя траву, он, не визжа, а крича от смертной боли, в судорогах катался по земле. Собаки было отпрянули, но ярый зверь, увидев спешащих на него конников, решил отступить. Широким махом белых, словно в исподних портах, ног он пошел все быстрее и быстрее прочь, набирая ход.
Лют гикнул, приподнявшись в стременах, и стрелой пустился вскачь за великолепной добычей. Подмерзшая земля весело зазвенела под копытами. Страсть охватила его, закружила, как легкий осиновый лист. Его била радостная, счастливая дрожь. «Не троньте, он мой!» — крикнул он дружинникам и, резко остановив коня и выпростав стрелу из тула, пустил ее в лося. Раненый лось дернулся, но рана не оказалась тяжела. Впереди была небольшая речка. Матерый бык в три скачка преодолел ее на перекате, но на другом берегу застыл, верно примеряясь, как одолеть крутое всхолмье, за которым начинался спасительный густой бор. Лют жадно вглядывался в зверя, рука тянулась к су лице — легкому копью для сокрушающего броска. Лось тяжело, как кузнечный мех, дышал косматыми бурыми боками, на которых дрожали прозрачные капли речной влаги. Карим диковатым глазом он косился на человека, который должен был принести ему смерть. В его зрачке с наливавшимся кровью белком не было страха, но виделись царственная гордость и презрение. Ноздри широко и гневно раздувались. Он ловил ноздрями голубоватый прохладный воздух.
И Лют, его не менее гордый преследователь, так же жадно впитывал в себя это дыхание осени. Сердце сладко ныло от верных и вещих предчувствий — от тех похвал, которых удостоят его, еще почти полуотрока, и грозный отец воевода Свенельд, поседевший в боях с ворогами, и сам князь Ярополк.
Лось взялся с места и широкими прыжками пошел в гору — там, где
— Взгляни, господине, это заповедная земля князя Олега, только он может охотиться в этих угодьях, — вымолвил дружинник и указал рукой на ряд вех с вырезанными на них знаками.
— Что мне, сыну славного Свенельда и Ярополкову любимцу, какой-то косматый древлянин! Да и земли эти некогда были отцовыми: кормиться с них ему дозволил еще Старый Игорь!.. За мной!..
Осыпая себя и коня дождем брызг, он ринулся в реку. Лось не успел уйти далеко.
— Стой! Не смей трогать зверя на моей земле! — внезапно услышал он отрочески невзрослый, но властный крик откуда-то сбоку. Слева на холм выехали несколько всадников, впереди — юноша в княжеском плаще-корзне и шапке.
Чужие дружинники обступили наглеца, а его оробелые люди стояли на том берегу как завороженные, не в силах пересечь черты, обозначенной вешками.
— Кто ты таков, сучий сын? Я — князь Олег, и это мои угодья!
Сердце, только что рвавшееся вверх, бившееся где-то у самого горла, оборвалось, упало, как подбитая птица. Лют вдруг ощутил себя маленьким и беззащитным. Хозяин заповедного леса — его сверстник — смотрел на него презрительным прищуром холодных жестоких серо-голубых глаз. Рука нетерпеливо мяла плеть.
Лют понял, что пропал, погиб. Он набычился, слегка наклонив голову, чуя, что смерть увлекает его в свой водоворот, потом поднял глаза и медленно, отчетливо выговорил:
— Ты не князь, а грязь! Князь у меня один — мой господин Ярополк. А эти земли издавна были у моего отца Свенельда!
Гримаса ненависти исказила лицо князя.
— Убейте его, как пса! — закричал он и хлестко ударил наглеца плетью по лицу.
Великан лось приостановился и, косясь большим карим глазом, начал степенно, неторопливо уходить прочь между веселыми молодыми сосенками вглубь смолистого бора. Опасность миновала: его спасение было куплено ценой жизни человека.
…Распря между братьями Ярополком и Олегом, начавшаяся с убийства гордеца Люта, завершилась на равнине близ города Овруча, где были принесены обильные жертвы алчному богу войны Перуну, а земля засеяна костьми и полита кровью русичей.
Поток воинов, в страхе бежавших под натиском войск Ярополка, возглавленных старым Свенельдом, увлек за собой беспомощного Олега. На узком перекидном мосту через крепостной ров поток заклубился, словно водоворот. Стон стоял на мосту. Кони и люди смешались в кучу, зажатые со всех сторон, сдавленные до смертного хрипа, воины — раздавленные, умирающие — колыхались, словно волны. Давили, сталкивали друг друга в распахнутый зев рва, где росла гора кровавых тел. Толпа наседала. Под ее напором конь Олега, в ужасе оскалясь, осев на задние ноги, скользил к пропасти по плахам моста. Всадник и конь рухнули вместе, а сверху в эту живую могилу спелыми снопами падали и падали люди…