Борьба за мир
Шрифт:
— Товарищ Ершович! Явился по вашему приказанию! Начальник ОРСа.
«Ну, этот не развалится от истощения», — подумал Николай Кораблев, глядя на Ершовича, и спросил:
— Где Рукавишников?
— Рукавиш… — Ершович пошлепал, будто пробуя патоку, кровянистыми губами, помялся. — Прямо сказать?
— А попробуйте криво.
Тогда Ершович, напрягаясь, прошептал:
— Десять литров. Десять. Доза лошадиная, скажу вам лично.
«Дал и сплетничает», — неприязненно подумал о нем Николай Кораблев и еще спросил:
— Список
Ершович снова весь налился кровью и, изгибаясь, подал список. Николай Кораблев посмотрел, сказал:
— На половину сократить и послать на производство. Кого? Ступайте вместе с товарищем Сосновским в кабинет Альтмана и сократите. Ступайте, говорю, с товарищем Сосновским и сократите.
— Но это немыслимо — сократить. Уверяю вас. Вы ломаете весь мой аппарат, — возопил Ершович и умоляюще посмотрел на Сосновского.
— Лучше будет, по опыту знаю, — сказал Николай Кораблев. — На строительной площадке рабочих в два раза больше, а штат организации рабочего снабжения в три раза меньше.
Сосновский взял под руку Ершовича, подмигнул ему — дескать, не рыпайся, — повел его из кабинета. Шли они медленно, вяло, неохотно, как выходят люди из теплого помещения на холодный осенний дождь.
Николай Кораблев посмотрел им вслед, покачал головой и тихо произнес:
— Ничего себе — работнички.
В кабинет вошел Лукин. Мрачно поздоровавшись с Николаем Кораблевым, спросил, садясь на диван:
— Ну! Тут как?
— Вот как, — и директор протянул ему письмо Степана Яковлевича, адресованное на имя Рукавишникова.
Лукин прочитал, встревоженно произнес:
— Страшное письмо… А это как — широко… или?
— Проверим! — Николай Кораблев взял трубку и позвонил главному врачу завода. Положив трубку, сказал Лукину: — Питание рабочих — основа основ. Думаю, системы распределения продуктов на строительстве надо целиком перенести сюда. В этом и прошу вас помочь.
Главный врач, Суперфосфатов, плоский, как горбыль-доска, в старом поношенном сюртуке, с серебряной цепочкой через всю грудь, явился немедленно же, как будто ждал вызова тут за дверью. Он вошел в кабинет, расшаркался, поискал близорукими глазами директора и, подавая ему руку, воскликнул:
— Наконец-то! Манна! Манна небесная нам с неба свалилась. Ведь что творится на заводе, вы и не поверите! Истощение идет полным ходом, — он порылся в карманах, вытащил кипу актов и бросил на стол. — Вот полюбуйтесь. То есть чем же тут любоваться? Тут надо рыдать. Да. Рыдать!
Николай Кораблев стал просматривать акты, а Лукин резко спросил:
— Полным ходом?
— Да. Фурункулы и все прочее.
— Какой процент? — спросил Николай Кораблев.
— Двадцать — двадцать пять.
— Ну, это еще не полным ходом. Но может пойти и полным ходом. Что нужно, чтобы приостановить?
— Дополнительное питание и
— Да-а. Значит, нужен шиповник? А чем его можно заменить?
— Смородина, — начал быстро перечислять врач, — кедровник, хвоя ели. Знаете, такая молодая…
— Ага, — прервал его Николай Кораблев и посмотрел в окно, на горы, усыпанные молодой и старой елью.
— Что ж, за елью нам в Москву посылать, что ли?
— Да нет, зачем же, — не поняв шутки, воскликнул врач. — У нас тут она под рукой. Я ведь говорил несколько раз.
— Хорошо, — снова остановил его Николай Кораблев. — Садитесь-ка вон там в уголке и составьте с товарищем Лукиным акт об истощении. Для наркома. Что вы так смотрите на меня?
— А мне… простите нас… не того?
— За правду — не того, за ложь — того.
И тогда вторая комиссия засела в углу.
А Николай Кораблев вызвал заведующего столовой и спросил, почему рабочему на обед приходится тратить около трех часов. Заведующий столовой рассказал самые простые вещи: чтобы получить хлеб, рабочему приходится около часа стоять в очереди, затем в очереди за ложкой, затем в очереди за кушаньем.
— А за обедом-то он сидит всего каких-нибудь пятнадцать минут: его другие выживают.
— Сколько человек надо поставить, чтобы устранить очередь за хлебом?
— Семь, — быстро ответил заведующий столовой и, подумав: — А десять тем паче.
— Десять на пять тысяч рабочих? В очереди за хлебом рабочие теряют пять тысяч часов, в очереди за ложкой пять тысяч часов. Ведь это десять тысяч рабочих часов. Черт знает что! Вы ежедневно у завода воруете десять тысяч рабочих часов. Вы понимаете?
— Понимаю в точности, тем паче.
— Вот вам и тем паче. Пригласите-ка сюда одну из умных официанток.
— У нас есть такая. Профстаж шестнадцать лет.
— Мне нужен не профстаж, а умную. И еще — вызовите рабочего, который больше всех вас ругает.
— Есть такой. Есть-есть, — с радостью объявил заведующий столовой: — Петров Степан Яковлевич. Кадык у него — знаете, нет ли — вот такой, с кулак. На днях меня чуть не побил. А еще начальник цеха, вроде интеллигенции.
— Вот и хорошо, — сказал Николай Кораблев, и заведующий столовой так и не понял, что хорошо: то ли, что Степан Яковлевич не побил его, то ли, что есть такой рабочий.
Надя с полчаса командовала в кабинете. Она смахнула паутину и пыль, все вымыла. Сделав все это, она, глядя на растерянного кота, которому чистота в кабинете, видимо, показалась просто дикой, проговорила:
— А с этим что делать, Николай Степанович?
— Уволить, Надюша. Немедленно и без выходного пособия. А теперь садитесь (он тут решил ее называть на «вы»), садитесь там, в приемной, и помогайте мне. Ну, ну… Задрожало сердечко. Вы же комсомолка? Ну, вот и разыщите-ка мне вашего секретаря.