Больная
Шрифт:
— А как ты думаешь, я могла бы выйти замуж? — вдруг тихо спросила Лотта, приблизясь.
— Ну, могла бы, — осторожно произнесла Валентина. — А зачем тебе?
— Надоело. Хочется новенького.
Действительно, тогда мы встретились с Валентиной возле памятника Гоголю, на Гоголевском бульваре, это одно из моих любимых мест в Москве. Там огромные фонари, такие, что где-нибудь в испанском городке каждый из них сам по себе уже выглядел бы как центральный памятник на милой маленькой круглой площади. В подножии фонаря лежат, повернув головы,
Мы присели на скамью.
Она была в подавленном настроении.
— Все эти фотографы, там, на выставке — настоящие слепцы, — заявила она.
— В каком смысле?
— Они ничего не видят. Не хотят видеть ничего, кроме того, что видели мы все. Например, есть одна деревенька в Подмосковье, мои родители снимали там дачу на лето. Там по двору ходили куры…
— Куры. Это здорово. Действительно, где-то ходят куры, как подумаешь. Трудно себе представить отсюда.
— Ага. Погляди, какие у нее сапоги!
— Где?
— А вон, вон…
— «Бальдинини».
— Серьезно?
— Да.
— Как это ты всегда определяешь марку, да еще с такого расстояния?
— Очень просто, я сама их меряла неделю назад. Знаешь, сколько они стоят?
— Сколько?
— Сорок тысяч.
— Да ты что!
— Точно.
— Кем нужно работать, чтобы получать такие деньги?
— Для этого нужно не работать.
Мы помолчали.
— Ну так вот, куры, — снова начала Валентина, — а кормила их одна подслеповатая бабка. Иногда она выходила почему-то с серпом — может быть, ей уже трудно было поднять косу — и срезала траву при дороге. В детстве я ее боялась. Мне казалось, что она вообще уже мертвая.
— Вот бы сфотографировать ее, правда?
— Да. Я видела в Интернете одну фотографию. Сейчас ими весь Интернет забит. Там два монаха встречаются в каком-то северном краю… И они рады друг другу. Может, давно не виделись… Один из них держит в руке камилавку, другой обнимает того за плечи. Он смущен и отводит взгляд, но улыбается.
— И что?
— И все.
— Мне кажется, я понимаю, о чем ты. Но сейчас это мало кому интересно. С этим ты ничего не можешь поделать.
— А если попробовать этим увлечь Виталия?
— Ну, допустим.
— Ну да. Сделает он выставку. А толку?
— На самом деле нужно идти сдаваться. — Спотыкаясь, произнесла Валентина. — Я даже знаю, кому. Мне, знаешь, в последнее время не по себе.
— Сдаваться! А они пленных-то берут? Кому сдаваться?
— Нужно позвонить Нектарию.
— Зачем?
— Неважно.
C: \Documents and Settings\Егор\Мои документы\Valentina\Vademecum
Vitaly.doc
Виталий был сыном банкира из Сыктывкара. В девяностые отца «грохнули с фейерверком в собственном автомобиле», как выражался сам сынок. Был он мальчиком, подающим надежды измлада. Сначала молодой Очеретько зарабатывал тем, что «кидал страховые компании».
— Я приезжал, страховался на не слишком большую, но все же приличную сумму, так только, чтоб хватило на погулять и выпить-переспать — в молодости у нас не слишком большие запросы! — и подбирал такой страховой случай, чтоб
— Я не спрашиваю у тебя совета.
— Короче, совет будет такой: если тебе роют яму — не мешай. Используешь под бассейн! — довольный остротой, явно давным-давно взятой им в «плотный прокат», Виталий хохотнул. — Конечно, я не скажу, чтобы у меня напрочь отсутствовала совесть. Ты знаешь, что это за девайс? Глас Божий. Встроенный в каждого человека на подобие миниатюрного жучка. С портативным управлением. Но я же не людей кидал — и они мне ничего не сделали, и я им. Я кидал государство. А оно вообще всех кидануло.
— Интересно, что ты станешь говорить через несколько лет. Ты ведь станешь чиновником?
— Я стану отличным чиновником, не беспокойся.
— Отличным крючкотвором.
— Почем ты знаешь, может, это и есть добро для государства? Еще не родил мир человека, который дал бы исчерпывающие определения, что добро, а что зло. С этим каждый разбирается в меру собственных способностей, — возгласил Виталий.
— Определения не может быть, потому что это только отчасти дело разума — отличать добро от зла, — сказала Валентина.
— Скажи еще, это дело души, сердца. Ну, так? Угадал? До чего мне нравятся эти черти: накосорезят по полной, а потом — мы не знали, что есть добро, а что — зло. Нет, братцы! В глубине души человек всегда знает, совершает он добро или зло. Он может притворяться перед другими и даже самим собой. Конечно, от некоторых событий он может вообще впадать в непонятки. Или, как это тут говорят, оптика может смещаться… И люди могут переставать различать… Мы ведь никогда не бываем полностью уверены в себе. Но чувство добра и чувство зла — это исключения, они всегда понятны и даже не оставляют места, чтобы сомневаться. Как будто у нас есть некий эталон, идеальные весы внутри, как бы встроенные, и они почти никогда не сбоят.
— Ничего себе, рассуждать на такие темы! — сказала Валентина.
Виталий вдруг разозлился:
— Мне ни к чему вообще эти замороты, ты поняла? Упоротые в шлонь любят порассуждать, а нормальные люди вообще меньше разговаривают вслух. Дела делаются не так. Вот мы с тобой перетерли, я потом сцифровался, замониторил, че-как, и разрулил — но чтоб мне за это на карман приплыли стайкой ласковые баксята. А вся эта достоевщинка — для тупачков-интеллектуалов, которые, подскатушевшись, пообломались по всем вариантикам. Чокнутые на все четыре головы! Русский народ — бестонтовец и беспределец. В основном нашим людям надо мало. Кэшочек для приятного времяпрепровождения, кропалик, чтоб на илюзняках повестись, и чтоб до утрянки зашторило по самые баклажаны.