Больная родина
Шрифт:
У прапорщика перед глазами плавал сизый туман. Он кое-как поднялся на колени, отыскал указательным пальцем спусковой крючок, смутно различил, как по склону скатываются какие-то фигуры, и начал стрелять. Но все впустую, ствол вело к земле, Суриков не мог его удержать.
Грудь сдавило от безысходности. Как такое случилось? Маршрут движения колонны держался в тайне, о нем знали лишь офицеры из штаба батальона. Он потерял почти всех солдат — свыше десятка душ. Такое не прощается! Что осталось — достойно умереть?
Боевики потешались, наблюдая за
Прапорщик повалился навзничь, обливаясь кровью. Небо завертелось перед глазами, пятнистые скалы, зависшие над дорогой, пустились в пляс. Но он не потерял сознание.
Боевиков было чертовски много, хотя, возможно, у Сурикова троилось в глазах. Они спускались с горы, подходили, держа автоматы наперевес. Один, посмеиваясь, оторвал от гранаты чеку, бросил в покореженный кузов «ГАЗ-66», откуда раздавались жалобные стоны, отпрыгнул, присел, зажав уши. В кузове хлопнуло, обрушились остатки тента на металлических дугах. Стоны оборвались. Боевик засмеялся.
— Прямо как в опере, блин! Сперва долго и грустно поют, потом умирают. — Он говорил по-русски без акцента, матерился легко и весело, физиономию имел типично славянскую.
Другой вскарабкался на броню подорванного БТРа, бросил гранату в открытую бортовую дверцу и тоже пустился наутек, зажимая уши.
Прапорщик в бессилии скрипел зубами. Рядом с ним хрустели камни, кто-то ткнул его носком в бедро, проходя мимо. Мордатый здоровяк в нестираном комбинезоне присел на корточки перед стонущим Макаровым. Тот поднял голову, жалобно уставился на духа. Лицо солдата было залито кровью.
Боевик добродушно потрепал его за вихры и заявил:
— Сыграем в харакири, брат?
— Тундра ты, Саид! — сказал бандит со славянской внешностью. — Поиграть в харакири можно только с собой. А то, что ты хочешь сделать, называется «зарезать барана».
— Ну и хорошо, барана так барана. — Мордатый тип пожал плечами.
Прапорщик закрыл глаза, чтобы не видеть, как его подчиненному перерезали горло. Макаров мучился, хрипел, пускал кровавые пузыри.
— Спокойной ночи, малыши, — проговорил подонок в камуфляже.
— Смотри, еще один тумбочкой прикинулся.
Другой член банды заметил окровавленного Кошкина, который безуспешно пытался заползти за скалу. Нагибаться бандиту было лень, он выпустил короткую очередь в голову.
«Эх, Кошкин! — машинально подумал прапорщик. — Нет у тебя в запасе девяти жизней, а говорил, что есть».
Эти ублюдки ничего не боялись. Они среди белого дня напали на колонну внутренних войск и держались так, будто находились у себя дома.
«А ведь эти суки действительно у себя дома», — уныло констатировал прапорщик, когда над ним склонилась щербатая физиономия, украшенная нечесаной бородой.
Это был полевой
Свою карьеру Хатиев начал еще в девяносто девятом. Когда отряды Хаттаба и Басаева вторглись в Новолакский район, в них влилась немногочисленная группа местных жителей, ведомая бывшим учителем географии, ярым приверженцем установления ваххабитского режима в отдельно взятом горном районе. С тех пор прошло почти пятнадцать лет, а упырь все бегал на свободе. Он был неуловим, как батька Махно, и всегда контролировал любую ситуацию.
— Что, солдат, Аллах велик? — спросил рослый боевик, пиная сержанта Бакиева.
Тот норовил встать, смертельно бледный, из прокушенной губы сочилась кровь.
— Да Аллах-то велик, вот только ты последнее чмо! — прохрипел контрактник.
За это он тут же получил прикладом в висок, издал отрывистый рык и завалился на бок.
— Нурбала, этого тоже кончим? — спросил худощавый тип с козлиной бородкой и подмигнул обездвиженному Сурикову. — Вах, прапорщик, какой незабываемый вечер. Чего моргаешь? Удар судьбы, да?.. Давай, Нурбала, кончим его быстро, чтобы не мучился. Мы сегодня добрые.
— Это точно, — согласился обладатель славянской внешности. — Мы сегодня в благоприятном расположении духа.
— Отставить! — проворчал Хатиев. — Этого не убивать. И того тоже. Байтаза, кому было сказано! — прикрикнул он на подчиненного, который уже примеривался перерезать горло Бакиеву.
— В горы их, Нурбала?
— Нет. Эти двое поедут ко мне в Бурнай. Пусть в подвале посидят. Будут козырем в разговоре с Таргаевым. Может, он сговорчивее станет, а то совсем страх потерял. Магомед, ты отвечаешь за то, чтобы они не сдохли. Перевяжи, вколи какую-нибудь хрень. Булат, Тимур, Иваков, грузите их в пикап. Булат, звони своим ментам, чтобы ни одна крыса нас не засекла. Замир, остаешься за меня. Собрать оружие и отходить на базу. Выставить дозор, чтобы хвост не увязался. Сколько раненых у нас?
— Нурбала, четверых потеряли! — донесся голос с дороги. — Джанхотов и Мурзаев убиты, Ичиков и Бабахан ранены. Бабахан тяжело.
— Суки!.. — обозлившийся главарь пнул прапорщика по ноге, отчего тот лишился сознания. — Ладно, шакалы, поквитаемся еще. За каждого нашего будете сотнями дохнуть, в крови купаться!
Прапорщик не помнил, как его волокли к дороге, грузили в пикап. Туда же духи забросили стонущего сержанта. Пикап проехал триста метров, ушел с дороги, вскарабкался в седловину между холмами, двинулся краем обрыва, давя пушистый можжевельник.