Боль

Погодин Радий Петрович

Шли они мимо фрунзенских шлюпок, мимо памятника Крузенштерну, мимо громадного адмиралтейского якоря, лежащего на спуске к воде, и мимо такого же якоря, но закопанного.

Над мостом Лейтенанта Шмидта сияла шапка Исаакия.

Ирина ковырнула носком туфли проросшую между камнями траву.

– Маня, ты действительно не знаешь, из-за чего

Оноре с Исаакия бросился?

– Не знаю...

От раздавленной травы на булыжниках оставались мокрые пятна. Они быстро высыхали, хотя камни еще не успели прогреться.

Ирина закурила.

"Что она так много курит? Интересно, любит она моего отца? Нет, наверное. Просто махнула на все рукой: хоть старый, но все-таки муж". Маня вспомнила своего матроса. Звали его Константин - Костя. Он был ласков и очень напорист. Все, что касается дел любовных, он называл спортивными терминами. Мане это так нравилось. "Что такое любовь, знаешь?
– спрашивал он, царапая ее губы своими шершавыми воспаленными губами.
– Это игра в одни ворота".

Где они только не ухитрялись "прислониться", как говорил матрос: на крыльце Эрмитажа, там, где атланты, в Зоологическом музее, у памятника "Стерегущему", под Александрийским столпом...

Комок подступил Мане к горлу - но ведь ей это так нравилось!

– Маня, может быть, сходим?
– спросила Ирина.

Маня ответила торопливо:

– Нет, что ты...
– Роняя мелочь, достала смятую пачку папирос "Норд" из кармана. "Что я так много курю?"

Васька проснулся от ощущения, что в комнате что-то происходит. Глаза не открыл - лежал, слушал.

– Воображение, молодой человек, именно воображение высвобождает громадную творческую потенцию личности, - говорил кто-то, немного рисуясь.

– Он солдат, ему и писать в первую очередь нужно солдата. Может быть, тогда ему станет проще.

"Это Сережа. Уже с работы пришел. Уже вечер".
– Васька спустил ноги с кровати - на стуле посреди комнаты сидел тот старик с Гороховой улицы,

с зеленоватыми седыми волосами. У стола Сережа - покусывал губы, смотрел на картину.

Старик улыбнулся Ваське, словно Васька и не хамил ему.

– Меня ваша очаровательная соседка впустила.
– Старик кивнул на картину.
– Любопытно и неожиданно.

Васька встал, не одеваясь прошел старику за спину. Он вдруг понял, что и спал с этим желанием - посмотреть на картину, что и пробудило его это желание.

Ваську сотрясала дрожь. "Любопытно и неожиданно" - для старика. Для Васьки - чудо.

"Нинкина картина" - про себя он ее так называл - жила сама по себе, в каком-то медленном многоцветном кипении. Картина пугала Ваську мыслью: имеет ли он к ней какое-нибудь отношение? Ведь вторую, даже приблизительно такую, ему не сделать ни в жизнь, даже не скопировать эту, а ведь истина и красота живут повторениями...

И не верил Васька, что это он ее написал.

– Не верите?
– спросил старик.

– Не верю. И не знаю, как это вышло.

– Было бы грустно, если б вы знали.

Старик повел глазами по коврам, висящим на стенах.

– Забавно, - бормотал он.
– Забавно.

А Сережа видел кирпичную осыпь, рояль, торчащий как сломанное крыло ночной птицы, и золото закатного солнца в осыпавшихся на асфальт стеклах. Слышал Сережа звук ее каблуков в тишине.

– Вы не возражаете, - спросил вдруг старик, - если я пойду куплю водки и колбасы? У меня мясные талоны не отоварены.

Васька покраснел, как если бы встретил Анну Ильиничну.

– Вы же только по праздникам.

– Сегодня праздник, - сказал старик.

Сережа вскочил.

– Я схожу.
– В его ушах выла бомба.

Но, заглушая этот цепенящий звук, во дворе зачмокал футбольный мяч. Новые мальчишки, став в кружок, лениво перебрасывали его, стараясь не промахнуться.