Богомолье
Шрифт:
Вскинул так головой на Горкина, заморгал – и смотрит куда-то вверх.
– А вот что скажи, милый человек… – говорит Горкину, и голос у него тише стал, будто и говорить уж трудно, и задыхается, – почему это такое – эта вот грядка чисто сработана, а эта словно другой руки? Узорчики одинаковы, а… где, по-твоему, милый человек, рисуночек по-тончей, помягчей? а?
А тут стали любопытные подходить от площади. Старик и кричит дворнику:
– Ворота за нами запирай!
– А вы, милые, – нам-то говорит, – пройдемте со мной во двор, заворачивайте лошадку!..
И побежал во двор. А нам торопиться надо.
– Ничего-ничего, милые, успеете… – говорит старик, – надо принять во внимание… минутку пообождите.
И полез под тележку, под задние колеса! Не успели мы опомниться, а он уж и вылезает, совсем красный, не может передохнуть.
– Та-ак… так-так… надо принять… во внимание…
И руки потирает. И показывает опять на грядки:
– А разноручная будто работка… Что, верно?..
И все головой мотает. Горкин пригляделся, да и говорит, чтобы поскорей уж отделаться:
– Справедливо изволите говорить: та грядка почище разузорена, порисунчатей будет, поскладней, поприглядней… Обе хороши, а та почище.
Стоим мы и дожидаемся, что же теперь с нами сделают. Ворота заперты, собаки лежат лохматые, а которые на цепи ходят. Двор громадный, и сад за ним. И большие навесы все, и лубяные короба горой, а под навесами молодцы серых лошадок и еще что-то в бумагу заворачивают и в короба кладут. И пить нам смерть хочется, а старик бегает округ тележки и все покашливает. Поглядел на дугу, руками так вот всплеснул и говорит Горкину:
– А знаешь, что я те, милый человек, скажу… надо принять во внимание?..
Горкин просит его:
– Скажите уж поскорей, извините… очень нам торопиться надо, и ребятишки не кормлены, и…
А старик повернулся и стал креститься на розовую колокольню-Троицу: и сюда она смотрит, стоит как раз на пролете между двором и садом.
– Вот что. Сам Преподобный это, вас-то ко мне привел! Господи, чудны дела Твои!..
А мы ничего не понимаем, просим нас отпустить скорей. Он и говорит, строго будто:
– Это еще неизвестно, пойдете ли вы и куда пойдете… надо принять во внимание! Как фамилия вашему хозяину, чья тележка? Та-ак. А как к нему эта тележка попала?
Горкин говорит:
– Давно это, я у них за сорок годов живу, а она и до меня была, и до хозяина была, его папаше от дедушки досталась… дедушка папашеньки вот его… – на меня показал, – к хохлам на ней ездил, красным товаром торговал.
– А посудой древяной не торговал?.. Ложками, плошками, вальками, чашками… а?..
Горкин говорит – слыхал так, что и древяной посудой торговали они… имя ихнее старинное, дом у них до француза еще был и теперь стоит. Тут старик – хвать его за плечо, погнул к земле и под тележку подтаскивает:
– Ну так гляди, чего там мечено… Разумеешь?..
Тут и все мы полезли под тележку, и старик с нами туда забрался, ерзает, будто маленький, по траве и пальцем на задней «подушке» тычет. А там, в черном кружочке выжжено – «А».
– Что это, – говорит, – тут мечено… аз?
– Аз… – Горкин говорит.
– Вот это, – говорит, – я самый-то
Вылезли мы из-под тележки. Старик красным платком утирается, плачет словно, смотрит на Горкина и молчит. И Горкин молчит и тоже утирается. И все молчим. Что же он теперь с нами сделает, – думаю я, – отнимет у нас тележку? И еще думаю: кто-то у него украл тележку и она к нам попала?.. И потом говорит старик:
– Да-а… надо принять во внимание… дела Твои, Господи!
И Горкин тоже, за ним:
– Да-а… Да что ж это такое, ваше степенство, выходит?
– Господь!.. – говорит старик. – Радость вы мне принесли, милые… вот что. А внук-то мой давеча с вами так обошелся… не объезжен еще, горяч. Батюшкина тележка! Он эту сторону в узор резал, а я ту. Мне тогда, пожалуй, и двадцати годов не было, вот когда. И мету я прожигал, и клеймило цело, старинное наше, когда еще мы посуду резали-промышляли. Хором-то этих в помине не было. В сарайчике жили… не чай, а водичку пили! Ну, об этом мы потом потолкуем, а вот что… Вас сам Преподобный ко мне привел, я вас не отпущу. У меня погостите… сделайте мне такое одолжение, уважьте!..
Прямо как чудо совершилось.
Стоим и молчим. И Горкин смотрит на тележку – и тоже как будто плачет. Стал говорить, а у него голос обрывается, совсем-то слабый, как когда мне про грех рассказывал:
– Сущую правду изволили сказать, ваше степенство, что Преподобный это… – и показывает на колокольню-Троицу. – Теперь и я уж вижу, дела Господни. Вот оно что… от Преподобного такая веща-красота вышла – к Преподобному и воротилась, и нас привела. На выезде ведь мы возчика вашего повстречали, счастливыми нас назвал, как спросили его про вас, не знамши! Путались как, искамши… и отводило нас сколько, а на ваше место пришли… привело! Преподобный и вас, и нас обрадовать пожелал… видно теперь воочию. Ну, мог ли подумать, а?! И тележку-то я из хлама выкатил, в ум вот вошло… Сколько, может, годов стояла, и забыли уж про нее… А вот дождалась… старого хозяина увидала!.. И покорнейше вас благодарим, не смеем отказаться, только хозяину надо доложить, на гостинице он.
– Ка-ак, и сам хозяин здесь?! – спрашивает старика.
– На денек верхом прискакал… будто так вот и надо было!
– Так я, – говорит, – хотел бы очень с ними познакомиться. Передайте им – прошу, мол, их ко мне завтра после обедни чайку попить и пирожка откушать. Просит, мол, Аксенов. Мы и поговорим. А у меня в саду беседка большая, вам там покойно будет, будете мои гости. Господи-Господи… и надо же так случиться!..
И все на тележку смотрит. И мы смотрим. Стоит и все оглаживает грядки и головой качает.
Прямо как чудо совершилось.
У преподобного
Так все и говорят – чудо живое совершилось. Как же не чудо-то! Все бродили – игрушечника Аксенова искали, и все-то нас пугали, что не пускает Аксенов богомольцев, и уж погнали нас от Аксенова, а тут-то и обернулось, признал Аксенов тележку, будто она его работы, и что привел ее Преподобный домой, к хозяину, – а она у нас век стояла! – и теперь мы аксеновские гости, в райском саду, в беседке. И как-то неловко даже, словно мы сами напросились. Домна Панферовна корит Федю: