Богиня судеб

Тарасова Татьяна Анатольевна

Хозяином постоялого двора оказался маленький тщедушный старик, в отсутствие посетителей и соседей ставший желчным, обиженным на весь мир и потому безумно злобным. Гостей он встретил саркастическим смехом, показал им язык и даже попытался передразнить походку Трилле, еле волочащего ноги от усталости, на что аккериец, нимало не церемонясь, просто вышвырнул его за порог его же собственного дома, в дождь, и запер дверь на засов. Промокнув и промерзнув, бедолага стал униженно проситься обратно, обещая быть странникам отцом родным, и действительно - впоследствии он вел себя примерно: по приказу Волка заполнил его дорожный мешок бутылями хорошего вина, вовремя подавал на стол, не болтал зря, не напоминал назойливо о плате за стол и кров. Но более всего старик тщился угодить аккерийцу. Смиренно перенеся

справедливое наказание, он преисполнился уважения к этому огромному, угрюмо-молчаливому мужу с грубым лицом уроженца севера. Подобно Ламберту, верному слуге рыцаря Сервуса Нарота, он подсовывал главному гостю лучшие куски, умильно заглядывал ему в глаза, открыто льстил восхищенными возгласами на всякое его слово, а, получая в ответ короткое рычание, понуро отправлялся в угол, откуда продолжал влюбленно взирать на Дигона.

– А скажи, старик, - слизывая с пальцев бараний жир, спросил Трилле, - не скучно тебе здесь? Вижу я, в округе никого нет - тут горы, там равнина, а там (он вздернул подбородок и попробовал доплюнуть до потолка) небеса.

– Скучать не приходится, - степенно ответил хозяин.
– Правда, ближайшее поселение в трех днях пути отсюда, но зато разбойнички наведываются частенько.

– Разбойнички?
– Повелитель Змей поперхнулся куском баранины и встревоженно посмотрел на Дигона.

– Ну да, - закивал старик.
– Спускаются с гор, грабят путников, убивают, потом добро делят. В прошлый раз мне шапку подарили. Хорошая шапка!

Он проворно соскочил с сундука, на коем восседал, открыл крышку и вытащил пыльную, проеденную молью тряпку, прежде, видимо, скрученную в тюрбан. Так и оказалось. Повертев тряпку в руках, старик соорудил из неё именно тюрбан, водрузил на голову и важным взором обвел своих гостей.

– Тьфу!
– с досадой сплюнул аккериец.
– Ну и дурень ты.

– Дурень-то дурень, а выгоду свою имею, - напыжился противный старик.
– Вот и барашка, от которого вы оставили только косточки, гости дорогие, мне те же разбойники приволокли. Они меня уважают! Почитают они меня!

Нешуточная обида овладела хозяином постоялого двора. Он видел, что его рассказ и его замечательная шапка произвели на путников весьма и весьма неприятное впечатление, а ожидал обратного. Увы, ни восторга, ни затаенного страха не смог он рассмотреть в их глазах. Дигон, а за ним и молодые люди, взирали на старика с отвращением, и, кажется, про себя решали - а не стоит ли запереть его в подвале до утра? Нет, этого он допустить не мог.

– А я их не уважаю, - лицемерно качая головой, сказал хозяин.
– Вот что хотите со мной делайте, а я их не уважаю! Каждый день к Садоку и пророку его Халему обращаюсь: "Направьте на путь истинный этих бандитов, этих горных орлов общипанных, этих недоносков..." Но, - тут он, чудовищно переигрывая, вздохнул тяжело, и продолжил со слезой в голосе: - Не внемлют! Не внемлют моим мольбам! Вот потому и шастают злодеи по горам, по долам, вот и грабят люд честной, а потом ещё ко мне являются! А руки-то - в крови! В крови!!!

Старик вошел в свою роль и теперь орал самозабвенно, закатив глаза и потрясая корявым пальцем. Зрители были удовлетворены. Но если Дигон смотрел представление с искренним любопытством и лишь с малой долей брезгливости, ибо подобного повидал уже в жизни довольно, то Трилле и Клеменсина испытали немалое потрясение, что, в общем, тоже иногда полезно. Девушка прежде ещё не наблюдала такого наглого притворства, а Повелитель Змей к стыду своему понимал, как порою выглядит сам - и он был склонен к лицедейству, хотя и не столь примитивному; и ему приходилось изображать из себя страдальца, несправедливо угнетенного и обиженного, но - ради куска хлеба, а не из любви к искусству. Решив, что его цель все-таки оправдывает средство, Трилле несколько успокоился, и далее внимал уже с нескрываемым омерзением.

Старик между тем совсем зарвался. Прыгая посреди комнаты с пеной у рта, он обрушивал на разбойников все ругательства и оскорбления, какие только знал, взывал к богам, пророкам и почему-то драконам, кои вообще никакого отношения к происходящему не имели, умолял покарать злодеев, проклятых людьми и им лично - то есть вовсю

старался понравиться своим гостям.

Но время шло, и уже Дигон, который устроился очень удобно (развалившись в кресле, взгромоздив ноги на стол и длинным ногтем мизинца ковыряя в зубах), начал позевывать. Его суть всегда была гармония, а потому родная сестра её - мера - держала в полном порядке внутренние весы аккерийца. Сейчас он чувствовал, что старик перебрал: ему пора уже было заткнуться и дать гостям отдых, а он все дергался в конвульсиях и вопил как недорезанный.

Когда Трилле и Клеменсина в очередной раз вздрогнули от дикого взвизга лицедея, Дигон, усмехнувшись, решил наконец прекратить это представление. Но только он открыл рот, дабы велеть старцу закрыть рот, как чуткое ухо его уловило некое движение где-то сбоку - то ли в углу, то ли за окном.

Твердые губы Дигона исказила злобная ухмылка. Самый зоркий глаз не заметил бы, как соскользнула его правая рука к поясу, как пальцы сжали рукоять верного меча... В следующий миг он уже стоял на ногах, и не у своего кресла, а возле двери. Полная тишина, особенно слышная оттого, что старик в страхе смолк, оглушала. В ней не было ни шороха, ни чужого дыхания - только напряжение и тревога.

Широко раскрыв глаза, смотрели за аккерийцем его спутники. После выступления старика у них не оставалось сомнения в том, что сюда явились разбойники, и Дигону каким-то образом удалось почувствовать - именно почувствовать, ибо сами они ничего не слыхали - их приближение.

Несколько мгновений ещё держалась в воздухе странная, такая тяжелая тишина. Затем за дверью что-то явственно брякнуло, грохнуло, и - мощный удар состряс ветхий домишко...

* * *

С самого начала силы были неравны. Ни Повелитель Змей, ни, тем более, девушка, оружием не владели - впрочем, они и не имели его. Против аккерийца же выступили разом два десятка озлобленных одичавших в горах бандитов, каждый из которых был закален в частых схватках со своими жертвами и друг с другом. Мечи, кинжалы, кривые агранские сабли, а также зубы и ногти были в их распоряжении. Мало что и в облике их оставалось человеческого. Сверкающие яростью глаза, ощеренные рты, грязные, заросшие буйной щетиной физиономии - они походили на горилл, у коих выпала шерсть вследствие какой-то заразы. Вот такое рычащее и храпящее стадо навалилось на Волка, желая растерзать его немедленно - просто за то, что он жив.

Отшвырнув Трилле и Клеменсину в дальний угол комнатушки, аккериец с тем же ожесточением врезался в первый ряд бандитов. Они не ожидали такого отпора: лишь только двое из них рухнули на пол с рассеченными головами, остальные смешались на миг и отступили. Может быть, Дигону и удалось бы выбить их из дома в этот момент, но тут откуда-то сбоку вынырнул длинный, с него ростом, но очень тощий бородач. В руке он держал короткий меч, коим владел отлично. С молниеносной быстротой клинок засверкал перед носом Дигона, так что теперь уже ему пришлось на миг отступить - всего на миг. Он и сам не хуже умел обращаться с мечом.

В небольшом пространстве комнаты, заполненной сейчас людьми почти до отказа, негде было развернуться, весело просвистев, клинку. Оба соперника Волк и тощий бородач - словно сговорившись, перехватили свои мечи и стали действовать ими как дубинами, то есть не размахивая из стороны в сторону, а опуская - так, чтоб острие вошло в темя недруга. Но, поскольку оба бойца были мастерами своего дела, ни один пока не получил от другого даже царапины.

Рыча и улюлюкая, бандиты подбадривали своего главаря. Сами они пока не предпринимали попыток вступить в бой - потому, наверное, что из-за тесноты любой следующий удар мог прийтись на их головы. Зато с расстояния в три шага они, забавляясь, кололи аккерийца мечами и саблями. В пылу битвы он не замечал их выпадов, как не замечал и ран, из которых уже струями лилась кровь. Но вот очередной укол рассек ему щеку, звякнул по зубу, разрезал губу. Почти не ощущая боли, он, как зверь в клетке, коего раздразнили охотники, взревел и, ногой оттолкнув главаря, рванулся в кучу разбойников. Один страшный удар мечом отправил в Ущелья ещё двоих, и только тогда, почуяв опасного противника, бандиты уняли смех, выставили перед собой клинки и молча бросились на Волка.