Боги богов

Рубанов Андрей Викторович

— Или убьем, как тюленя! — это молодая, ее голос звенит. — Снизу, в горло.

— Говори тише…

— Да, мать.

— Мы утопим его, да. Потом ты, Сцай, вспомнишь молодость и снимешь с него шкуру. Мы натянем ее на стволы бамбука и сохраним.

Марат сорвал наушник. Сколько их там — двадцать, тридцать заговорщиков? Когда они вскрикнули от изумления, это был целый хор. Нет, там не кучка глупцов, не банда — там немалый отряд. Если их, допустим, два десятка, и у каждого жена или муж, и взрослый сын…

Он добрался до стены дворца и влез в окно. Снял

с себя шкуру. Налег плечом, открыл дверь, выбрался в общий зал.

Стражники спали.

Повсюду сладкий запах пота и горящего в светильниках тюленьего жира. Шелестят развеваемые ветром оконные занавеси. Дворец невелик, но удобен. Два этажа, наверху — спальни Отца и Сына, тут же — капсула, обложенная кусками гранита. Внизу — кухня, комнаты жен, купальня с двумя огромными медными лоханями. Караульное помещение и кладовые. Арсенал с запасом медных клинков. Два выхода — парадный и служебный. Жены входят только по парадной лестнице, но покидают дворец — если впали в немилость — через служебную, узкую, сокрытую от глаз народа. Жилец меняет наложниц каждые две недели, ступени служебной лестницы вытерты до блеска.

Узнав о заговоре, в первую очередь проверяешь арсенал, не так ли? Марат спустился на нижний ярус, где хранилось оружие, и замер; ночное безмолвие нарушалось тихим пением.

Он силен и красив, но я не верю ему. Я смотрю в огонь и думаю. Я хочу думать о том, что не верю ему. Но думаю только о его глазах и руках. Огонь говорит: если не веришь, забудь о его глазах и руках. Я говорю огню — да, это так. Но он силен и красив, я всё время думаю о нем.

Бродяжка сидела у стены на полу, обхватив колени голыми полными руками. Густые волосы, вчера вымытые золой и тщательно расчесанные, закрывали плечи, спину и лицо, словно паранджа, но когда Марат приблизился, женщина, оборвав песню, быстрыми движениями пальцев отодвинула пряди со лба, подняла лицо и улыбнулась.

Он сделал ей знак и пошел наверх, к себе. Зажег от ночного светильника факел, добавил света по углам спальни. Сел на гранитный подоконник, с наслаждением сплюнул в пропасть, подобрал одну ногу. Войдя, бродяжка встала в центре комнаты, недвижно, улыбаясь той самой, раздражавшей Марата полуулыбкой, слабой, взрослой. Смотрела с превосходством, с осознанием своей власти.

— Почему тебя называют ведьмой? — спросил он.

От бродяжки пахло соком болотной тыквы. Хмельной напиток производился только на равнине, его доставляли через горы к столу Отца в очень небольшом количестве. Винным погребом заведовала Нири. «Черт возьми, — подумал Марат, — она пьяна; где раздобыла драгоценную брагу? Вскрыла замок на двери кладовой? Околдовала личную служанку Великого Отца? Сегодня она пьет его пойло, а завтра войдет в его спальню и задушит?

Рано я решил, что всё здесь понял…»

— Я знаю всё, что знают матери родов, — ответила женщина. — Но я не мать рода. Таких, как я, называют ведьмами.

— Зачем ты рисовала на стенах запретный знак?

— Это знак Матери Матерей. Он был всегда. Это знак четырех Первых Дочерей и четырех Главных Сил. Его нельзя запретить, как нельзя запретить ветер.

— Ветер нельзя запретить, — сухо сказал Марат. — Но знак — можно. В мире есть только одна главная сила — моя. Поэтому я запретил знак Матери Матерей.

— Ты зря это сделал. За это четыре Первые Дочери погубят тебя.

Владыка Города беспечно засмеялся.

За дверью звякнул металл; видимо, стражники услышали шум и проснулись.

Или это не стражники? Или это явились участники заговора? Сцай и его приятели? Тихо перерезали охрану и сейчас готовятся к нападению?

— Я не боюсь Первых Дочерей, — тихо сказал Марат.

— Ты зря не боишься.

— А ты зря не боишься меня.

— Я никого не боюсь. Я была в Узуре.

— Ты лжешь, — еще тише сказал Марат. — Узура нет. Каждый строит вокруг себя свой Узур. Я свой уже построил. Он там, внизу. Подойди… Или я убью тебя.

Ведьма бесшумно приблизилась, и Марат схватил ее за волосы — на ощупь они оказались жесткими, словно проволока. Подтащил ближе к окну. Отбросил занавес, петля оборвалась, и плетеное полотнище упало.

— Смотри. Вот мой Узур. Я потратил пять лет, чтобы его создать.

Но ведьма смотрела не вниз, а в его лицо.

Внизу всё равно нельзя было ничего увидеть. Небо затянуло тучами, как всегда бывало в конце сезона охоты; непроглядная темень расстилалась вокруг Пирамиды. Только у подножия, возле входа в медеплавильни, горели два факела, зажженные вчера по личному приказу Владыки, в целях подержания дисциплины стражников. Сам же Город был погружен в зеленоватый мрак.

— Ты плачешь, — произнесла ведьма.

— Замолчи. И никогда не говори мне про место, где есть всё.

— Почему?

Марат разжал пальцы и против воли погладил женщину по волосам.

— Потому что таких мест не бывает. Такое место нельзя отыскать. Его можно только придумать. Вот здесь, — он показал на свой лоб. — А потом создать. Поняла?

— Да.

— Это хорошо.

— Город, который ты создал, прекрасен.

— Замолчи, — повторил Марат и вытащил из-за пояса пистолет.

Переключил на стрельбу осветительными ракетами, направил ствол в небо и нажал на скобу.

Город возник под ними, как декорация ада. Плоский, кривой, черный. Нелепые глинобитные хибары тесно лепились одна к другой, их скопища разделялись петлями и узлами «улиц» и «переулков». Ни одной ровной стены, ни одного прямого угла. Дальше от подножия Пирамиды — там, где кончались чистые кварталы, — уже не было ни улиц, ни углов, пусть даже кривых: тысячи жалких и несуразных хижин, вигвамов, землянок, нор, ям, навесов, укрывищ и яранг равномерно покрывали прибрежную полосу, как покрывает кожу лишай.