Богдан Хмельницкий
Шрифт:
Так прошло несколько дней и, по-видимому, все было спокойно, но из осторожности Богдан посылал то того, то другого из более ловких казаков на разведки. Как-то раз утром отправился Брыкалок. Часа через два он вернулся обратно и поспешно вошел в горницу Богдана.
– Не ладно дело, батько, – проговорил он. Пан коронный гетман узнал, что ты в Сечи, он приказал залоге тебя схватить… Если мы живо не уберемся отсюда, то всех нас переловят, как кротов в норе.
Через несколько минут все закопошились. Решено было воспользоваться несколькими лодками, стоявшими в бухте, и спуститься в лиман; коней же послать сухим путем с кем-нибудь из слуг. У Довгуна были знакомые на низовых островах, и он рассчитывал хоть на время укрыть там Хмельницкого. Весь маленький отряд отправился к бухте, разместился в трех больших лодках с камышовой обшивкой и острыми кормою и носом. Взяли на дорогу съестных припасов, запаслись оружием и
– Что такое? – в тревоге спросил Хмельницкий.
– Ляхи за нами по пятам гонятся!
Ивашко тотчас же нашелся.
– Нам надо взять в сторону и скрыться в том лесочке, так как теперь нам от них не ускакать. Мы выиграем время, а как стемнеет, можем продолжать путь дальше.
Густой лес на краю оврага хорошо укрыл беглецов. След их терялся в ручье, текшем по оврагу и скрывавшемся за опушкой. Богдан поставил по опушке несколько сторожевых, они тихо спешились и спрятались за деревьями, остальные же отошли в глубь, соблюдая всевозможную осторожность. Нельзя было себе представить, чтобы неприятель не выследил их позиции; но дело было главным образом в том, чтобы выиграть время и не выдать сразу своей малочисленности.
Отряд, посланный в догоню за Хмельницким, состоял из пятисот казаков и трехсот жолнеров. Доехав до оврага, польский отряд выставил разведчиков. Сперва они поискали следов и, не найдя их, донесли своим начальникам, что, по-видимому, казаки скрываются в лесу. Тогда вся залога окружила лес и остановилась в выжидательной позиции, не решаясь напасть. Поляки совершенно верно рассчитали, что, когда смеркнется, казаки захотят пробиться дальше. Богдан между тем советовался со своими товарищами.
– Нам нет другого исхода, как попытаться побить поляков их же оружием. В этой залоге у меня есть несколько доброжелателей между регистровыми. Надо, во что бы то ни стало, переговорить с ними. Кто из вас отважится на это?
– Я, батько! – нисколько не задумываясь, вызвался Ивашко.
– И я тоже! – отозвался и Брыкалок.
Нашлись и еще охотники, но Хмельницкий заявил:
– Двоих довольно! Смотрите же, други, – сказал он, обращаясь к обоим запорожцам, – от вашего уменья зависят наша жизнь и спасение. Будьте мудры и красноречивы, говорите то, что вам Бог на душу положит.
– Слушаем, батько! – ответили казаки.
К ночи жолнеры выбрали удобную позицию в овраге у ручья, а казакам приказали оцепить лес и стеречь Хмельницкого. При малейшей попытке его к бегству они рассчитывали тотчас же быть наготове и вовремя поспеть ко всеобщей схватке. Густая цепь казаков неподвижно стояла настороже с атаманами во главе, зорко всматриваясь в темноту ночи. Вдруг недалеко от одного из атаманов в овраге раздалось глухое, едва слышное: "гук-гук!" Окрик этот слишком был знаком казацкому уху; так обыкновенно вольные казаки перекликались с регистровыми, когда нужно было переговорить о чем-нибудь важном.
– Кто там? – также тихо откликнулся атаман.
– Братья казаки! – был ответ.
– Что вам нужно?
– С поручением от Богдана, – тихо произнес Ивашко, наполовину показываясь из оврага.
Ближайшие казаки придвинулись к послам и образовали тесный круг. В первую минуту атаман сжал в руке саблю, предполагая какой-нибудь обман; но увидя безоружных запорожцев, тотчас опустил руку и ласково спросил:
– Какое же поручение ваше?
Ивашко снял шапку и низко поклонился на все четыре стороны; то же сделал и брыкалок.
Брыкалок начал:
– Братья казаки! Послал нас к вам батько наш Богдан, чтобы удержать вас. Для чего вы на своих идете? Нам ли, казакам, дружить с ляхами? Богдан вступился за правое дело, за веру православную, а вы хотите поднять на него руку.
Пока он говорил, все казаки собрались вокруг него и внимательно слушали.
– Если вы пойдете с ляхами на веру нашу благочестивую, то дадите за это ответ Богу, – прибавил Ивашко.
В толпе пронесся ропот, а Брыкалок продолжал:
– Разве не теснят вас ляхи так же, как и нас, вольных казаков, разве не терпите вы от них всякое надругание? И чем виноват пан Богдан, за что его
Вся толпа загудела; казалось, все ненависть к ляхам сразу пробудилась:
– Смерть ляхам! На погибель! – кричали они и бросились с обнаженными саблями в овраг.
Брыкалок и Довгун не ожидали такого скорого полного успеха. Они поспешили к Богдану с радостной вестью. Все вскочили на коней и тоже отправились в овраг.
Поляки в первый момент не поняли, в чем дело. Они думали, что Богдан вышел из засады, и недоумевали, зачем казаки несутся прямо на них. Но услышав зловещий клич, они сразу догадались об измене. Защищаться было невозможно, единственным спасением для них было бегство. Кто успел, вскочил на коня и помчался; кто не поспел убежать, того зарубили на месте. Впрочем и из беглецов немногим удалось спастись, так как ровная топкая местность не представляла прикрытий и замедляла бегство. Никто из польской залоги не решился остаться на Сечи, все спасшиеся ушли в Польшу. Хмельницкий вернулся во главе пятисотенного отряда и был торжественно встречен на Сечи. Запорожцы устроили шумное торжество: каждый курень выкатил от себя бочку горилки и пятьсот вновь прибывших скоро так напраздновались, что их пришлось разносить по куреням на руках.
– Пане Богдане! – с некоторым почтением в голосе сказал кошевой, расставаясь с Хмельницким, решившим опять отправиться к Довгуну, – славное начало ты положил. Теперь я смогу рассылать гонцов и скликать народ. Весть о том, что ляхи побиты, разойдется повсюду…
– А я постараюсь отвести глаза панам, – весело проговорил Хмельницкий. – Надо как-нибудь дотянуть до весны, заручиться народом, а тогда и с татарами договориться.
Слух о том, что польский гарнизон перебит, и Запорожье свободно, быстро разнесся повсюду; все, кто скрывались от поляков, повыползли из лесов и ущелий. Кошевой тоже совершенно открыто разослал гонцов скликать запорожцев, множество беглых ютились в землянках по берегам рек, по оврагам; это были лугари, степовики, гайдамаки, не признававшие над собой никакой власти, никаких законов. Большая часть питались только дичью, а одевались, как дикари, в звериные шкуры и не боялись ни голода, ни холода. Попасть на запорожскую общину новичку не представляло никакого затруднения, теперь каждый день целыми десятками они приходили к кошевому, и тот спрашивал их только:
– Веруешь ли в Бога?
Они отвечали:
– Верую.
– А в Богородицу веруешь?
– И в Богородицу верую.
– А ну-ка перекрестись!
Приходящий крестился.
– Ну, теперь ступай в какой хочешь курень.
Хмельницкий почти каждый день посещал Сечь и с радостью видел, как прибывает народ.
Раз как-то Довгун доложил ему, что прибежали хлопы из Украйны. Хмельницкий уже давно не получал вестей с родины. Он тотчас же велел привести их к себе и спросил:
– Что нового на Украйне?
– Новое-то есть, да только нехорошее, – отвечали ему. – Как прослышали, что ты регистровых казаков смутил, как прибежали оставшиеся в живых ляхи, все паны всполошились. Старшой Барабаш собирает на тебя казаков, а сам коронный гетман идет с войском к Черкасам. Пан Кречовский бегает и к старшому, и к старосте и тоже тебя на чем свет стоит бранит. Дорого оценили твою голову, на Украйну теперь тебе и показаться нельзя. Богдан отпустил хлопов и долго совещался с кошевым. Возвратившись на Томаковку, он засел за письма, написал Шемберку, Потоцкому, Конецпольскому и Барабашу. Шемберку, как своему прямому начальнику, он сообщал, что только временно скрывается от Чаплинского, поклявшегося его извести, что он думает скоро вернуться и просит пана комисара позаботиться, чтобы не разграбили его остального имущества и не разогнали его слуг. Почти то же он писал и коронному гетману, уверяя его, что казаки собираются в Запорожье только потому, что хотят послать депутацию королю о восстановлении своих прав. Конецпольскому он писал о Чаплинском, уверяя, что Чаплинский его обкрадывает и недостоин быть не только панским дозорцею, но даже истопником или кучером. Всех троих Хмельницкий уверял, что и в уме не имеет мысли о восстании, что все это клевета, и что скоро он намерен вернуться на Украйну. Барабашу он писал совсем в ином тоне, он упрекал его в том, что тот так долго хранил у себя королевскую грамоту. "За то, что ваша милость хранили королевскую привилегию, – писал он, –между плахтами вашей жены, войско запорожское считает вас достойным начальствовать не над людьми, а над свиньями или над овцами. Я же, с помощью этой привилегии, надеюсь сделать что-либо лучшее для погибающей Украйны, выпросить ласку и милость у королевского величества, панов, сенаторов и у всей Речи Посполитой".