Бог, природа, труд
Шрифт:
Завтра покинут они Новый дом.
В последний раз обходит Аннеле все места, где скотину пасла. Поля вширь раздаются, выгон уже становится.
На ее глазах ожила новина. Избы новые, поля тучные. Ах, как растет на них! Золотое дно, говаривал отец. Поднял землю непаханную, отдал ей всю свою силушку. Для чего? Никогда не спрашивал он об этом.
Года уплывают, уходят года…
В безвозвратное прошлое ушли те времена, словно смотанная с веретена пряжа. Нет уже ни певца, который пел эту песню на закате воскресного дня, когда лучи заходящего солнца заглядывали
Аннеле долго-долго смотрит вдаль и не замечает, как течет время. Думает ли она о будущем? Оно темно и неясно. Ничто не изменилось, но почему-то возникло ощущение простора, нахлынуло половодье чувств. Отчего так? Это не предвкушение счастливых дней, нет. Ведь впереди неизведанное, необъятное, вечно близкое, ради чего, кажется, и существует жизнь, все, что есть, все, что будет. И этот неосязаемый мир протягивает ей невидимую руку, которая придерживает ее и ведет за собой. И она следует за ней. За ней идет.
В КАМЕННОЙ КЛЕТКЕ
ПОД ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ ТЕТУШКИ МЕЙРЫ
Раскачиваясь, вытягиваясь по-змеиному, грохотал поезд на стрелках: тук-тук-тук! тук-тук-тук! Вдруг взревел, как смертельно рассерженный зверь, выбросил сопящие клубы пара и остановился как вкопанный. Из вагонов стали высыпать все, кто давно уже стоял между скамьями и пустыми полками со своими пожитками — у кого в мешках, перекинутых через плечо, у кого под мышкой, — стоял, раскачивался в такт неожиданных толчков поезда, запрудив проходы и оттесняя уступающую всем дорогу деревенскую девочку, которая вышла последней.
Лизиня дважды успела пробежать вдоль вагонов. Быстрое рукопожатие и тотчас упрек:
— Где ты застряла? Я думала, ты не приехала. Теперь извозчика не достанем.
Извозчика, конечно, нет. Что ж, делать нечего. Вещей немного. Дойдут и пешком.
У Аннеле голова все еще гудит. Впервые ехала она на поезде.
Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!
Перед глазами все еще бегут поля, леса, дома, дороги. Поля: а на них пахари, стада. Пастушок мечтательными глазами проводил поезд. Хутора: что за люди живут, как? Только начнешь думать, как они уже промелькнули, остались позади. Тук-тук-тук! Вот и лес. Леса густые, конца краю не видно, тени пронизаны солнцем. В глубине исчезают таинственные извилистые дороги. Куда ведут они? Только подумала, и нет уж их.
В окна вагонов, все время, пока ехали, бились тучи стрекоз. К долгой жаре. Леса звенят, а ей в город надо.
— Идем, идем, — торопит Лизиня.
Ну и бегут люди! Куда они так торопятся?
Они тоже торопятся, спешат, даже взмокли. Вещи тяжелые, под мышкой не удержишь, выскальзывают. Кто ж мог подумать, что они столько весят? Мимо едет извозчичья пролетка, лошадь цокает подкованными копытами. Извозчик смотрит, не отрываясь, приглашает: «Ну, что? Отвезу, куда пожелаете!»
Лизиня отрицательно мотает головой.
— Не стоит, раз уж такой кусок прошли. Дом здесь неподалеку.
И вот, наконец, улица Скриверу.
Большой
Скрипят ступеньки. На каждый скрип то в одном, то в другом, то в третьем окне появляется голова. Любопытный нос, волосы с сединой, все подмечающий взгляд.
Кто это такие? И сама себе Аннеле отвечает: елгавские дамы.
— Мойн [3] , фрейлейн, мойн, фрейлен!
3
Доброе утро! (искаж. нем.)
— Мойн, мойн! — спешит Лизиня пройти мимо.
— Сюда, сюда, входи!
Тут живет тетушка Мейре и этим летом Лизиня. Тут теперь будет обитать и Аннеле. В комнате сумеречно, сыро. Аннеле осмотрелась: комод с медными украшениями, широкий двухдверный шкаф, стол на крепких дубовых ножках, двенадцать стульев с выгнутыми мягкими сиденьями и прямыми спинками. Все желтое и блестящее, как масло. Приданое тетушки Мейры, что стояло в клети в Аках. Вместе с ней переехало в Елгаву и разместилось в тесных городских каморках. Да не по своей воле! Не все вещи и стоят-то как следует. Одна наискосок, другая и вовсе боком, стулья в одном углу по три пирамидой составлены.
— Добрый день, добрый день!
Посреди комнаты стоит рослая женщина. Вся в черном. Большие голубые глаза останавливаются на гостье.
Так вот она какая, твоя сестренка?
Быстрым движением руки она поворачивает девочку.
— А ну-ка, покажись, какая ты?
И безжалостно критикует:
— Юбка чересчур длинна. Почему? Она же не ходила к причастию. — И Лизине: — Приведешь в порядок.
— Да, да!
Но еще не все сказано.
Недовольно качает головой:
— Вытянулась. Веснушки. Нос курносый. Глаза маленькие. Откуда у тебя такие? У нас в родне глаза у всех, точно блюдца.
Аннеле, наконец, понимает, что так привлекает ее в тетушке Мейре, что кажется ей таким знакомым. Бабушкины глаза. Обе они одного роду-племени.
Она глянула в тетушкины «блюдца» и от души рассмеялась. Весело с такой тетушкой.
— Ах, вот как! Ты и смеяться умеешь? Бог тебе в помощь! Остальное сойдет. Лишь бы сердце было честное. Лишь бы характер не строптивый.
За шкафом закуток, почти вторая комната. Дощатый топчан, две белоснежных постели. Здесь будут спать сестры.
В крыше оконце. За ним снова крыши. Крутые, покатые, красные, зеленоватые, заплатанные, новые. Словно все это видела она. Когда? Когда в первый раз приезжала в Елгаву. Но сейчас они кажутся совсем другими.
— Обедать, обедать!
Один конец большого стола застелен желтовато-белой скатертью. Много таких в приданом тетушки Мейры.
На подносе в центре стола стоит котелок. Над ним поднимается пар, дно в горящей саже. Каждый наливает из котелка в свою тарелку, чтобы зря не возиться и не мыть лишней посуды.
Едят молча, быстро.
Сестры откладывают ложки, а дна в котелке еще не видно.
Тетушка посмотрела, головой покачала.
— Лизиня, возьми еще.
— Спасибо. Больше не могу.