Бог, природа, труд
Шрифт:
Послышался шелест, мелькнула чья-то тень. Словно бы прокричал кто-то: «Прощай, Аннеле!»
Запрокинула она голову и глядит ввысь. Черный треугольник растаял в далекой синеве.
— Кто это, мама?
— Перелетные птицы. От зимы улетают.
— Куда улетают?
— В теплые края.
— В теплые края? А в какие теплые? Как в Янов день?
— Должно быть. Ни снега там не бывает, ни холода.
— Ни
— Не знаю, я там не бывала. А кто бывал, те чудеса рассказывают.
— Чудеса рассказывают? А почему мы не уходим в теплые края?
— Потому что бедные мы. У кого денег нет, тому путь туда заказан.
— А у птиц есть деньги?
— Ну и сорока, все бы трещала!
— Ну да! А птицы отчего дорогу знают? У них что, деньги под крыльями?
Мать молчит.
— А что это деньги? Откуда они берутся? Мы разве нигде-нигде не можем добыть денег?
— Вот тараторка! Глянь-ка лучше, где отец!
— Где отец?
Они уже за бугром. По другую его сторону тянется ровное-ровное, залитое солнцем поле. Черное еще, только-только прошлись по нему с бороной. Кто-то в белой рубахе и белых штанах вышагивает по полю.
— Вон тот дяденька, что ли?
— Ты что ж, отца не признала?
— А почему он такой маленький? Как я.
— Потому что мы на горе, а, отец под горой. Сверху все меньше кажется. А кто на горе стоит, больше становится.
— А почему?
— Почему, почему! Все-то тебе расскажи!
Аннеле долго стоит, понять старается. Как отец странно шагает! Ноги высоко поднимает, словно кто за ниточку дергает. Поднимет одну ногу, а рука в большое, висящее на шее лукошко тянется, поднимет другую ногу — рука, словно молния, вылетает, а за ней — серое облачко. Облачко тотчас на землю опускается. И ни разу не собьется с шага, ни разу рука не задержится. И так без конца, никак не остановится. Что он там кидает? Может быть, это птички летают, величиной с пылинку? И-раз! — хватает из лукошка. И-два! — бросает на землю. «И-раз! И-два! И-раз! И-два!» — считает Аннеле. И кажется ей, что ее ноги тоже начинают подниматься, как отцовские. Дошел отец до конца поля, поворотился и легко зашагал по той же дороге обратно. И-раз! И-два! И-раз! И-два!
— Пошли, дочка! Что загляделась?
На меже, что огибает поле, мать расстилает белое полотенце, достает ложку, хлеб, миску с молочным супом. Но отец все не идет и не идет, все сеет. Но вот лукошко опустело, и только тогда он подходит, идет своей обычной походкой, улыбается.
— Ну что, пришли помощники? Сможешь меня заменить, малышка? Держи-ка лукошко!
И он вешает лукошко Аннеле на шею. Придерживая за перевязь, легко опускает его на плечи. И кажется девочке, что повесили на плечи жернова. До другого края лукошка старается дотянуться — никак!
— Ой-ей-ей, какое тяжелое!
— Да оно ж пустое. Это что! А вот когда отец наполнит его вровень с краями да носит целый день, пока все поля не засеет, вот тогда оно тяжелое.
Аннеле соглашается. Не помощница она отцу в этом деле, не смогла бы ходить
Отец утер лицо, обвел взглядом голубой небосвод и неторопливо принялся за еду. А вокруг парят, летают серебристые, сверкающие нити.
В воздухе снова раздается крик. И шелест белых крыльев.
Все трое запрокидывают головы. Долго глядят вслед. Пока колеблющийся неровный треугольник не исчезает за горизонтом.
— Перелетные птицы.
— Гуси дикие. Все утро летят и летят. Рано зима ляжет.
— Солнце греть перестанет? — спрашивает Аннеле.
— Перестанет.
— Кто б и нам дозволил поглядеть на теплые края! — печально произносит мать.
— Ничего. Возвратится и к нам тепло, словно перелетные птицы. По этой черной пашне летом с косами пойдем. Зашумят колосья, закачаются, словно лес. Мы их в снопы свяжем. Новый хлеб уродится. То-то будет на что поглядеть! Так ведь, дочка? — спрашивает отец, глядя только на Аннеле.
— Да, — отвечает Аннеле, и лицо ее озаряется улыбкой.
Пока отец здесь, в Авотах, на этом поле, тут и есть те самые теплые края.
— Почему отец танцует? — Аннеле заливисто смеется.
— Не танцует он, детка. Новый хлебушек сеет. Нельзя смеяться, святой это труд.
Аннеле замолкает.
— Святой труд! Это святой труд!
И вот они уже внизу, возле отца.
БАБУШКА
Говорила бабушка мало, да и долгие разговоры слушать не любила, особенно если касались они работы. Скажет, бывало: «Чем слова попусту тратить, взяли б и сделали», и пока батрачки спорят, кому за водой идти, подхватит ведра и засеменит вниз по склону. В гору подниматься ей было трудно, а через порог, да еще с ношей, — и того труднее. Но она только тяжко вздохнет: «Ах ты, сила моя, силушка, куда подевалася», — и больше ни словечка не вымолвит. Вот и все ее жалобы.
Не раз задумывалась Аннеле над тем, куда ж это бабушкина сила подевалась. И как часто с нею случалось, подумала вслух: «Сила, сила бабушкина, куда ты подевалась?» Услышала это старая Анюс и ответила:
— И то, куда подевалась сила-то бабушкина? Да тут она ее и растратила, горы в Авотах переворотила!
— Где переворотила?
— Да тут же, в Авотах, и ворочала.
— Большие горы? Больше, чем нынче?
— А что ж ты думаешь!
— А куда ж они подевались?
— Эвон одна гора-то и идет, — Анюс махнула клюкой.
А шел там отец Аннеле. Какая ж гора это? Ничего не понять.
Анюс же рассказывала дальше.
— И таких, как твой отец, было у бабушки шестеро. И две дочки. Да еще двое, те давно уж в земле лежат. А скотина, а поля — на версты протянулись. И молотьба, и ночи бессонные. Да и странники всякие: цыгане, евреи, нищие со всех сторон помощи ждут, со своими болестями и горестями — все к бабушке. Это что ж, по-твоему, не горы ворочать? Вот я и говорю: король в своем королевстве столько не сотворил, сколько бабушка твоя на этом свете дел переделала. Пять раз вокруг света обошла, если б кто ее шаги считал.