Бобылка
Шрифт:
–Как у вас там, Валерия Павловна? – каждый день спрашивал он.
Сорокадвухлетняя разведёнка Татьяна Кабанова, наборщица текстов, его не интересовала, испитая, опухшая Булкина предпенсионного возраста – тоже. Их звали одинаково, они жили в одном доме, в одном подъезде, и носили, не снимая, одну и ту же одежду!
Лера знала, что сплетники приписывают ей внебрачного ребёнка, которого она где-то прячет. Ещё её считали «одноразовой», на одну ночь,– потому что никто и никогда не видел её с парнем.
–А давайте мы, Валерия Павловна, вам объявление о знакомстве в газете
Лера, вообще-то, втайне мечтала найти себе здесь какого-нибудь молодого, симпатичного предпринимателя,– редакция располагалась на территории крытого рынка, газета распространялась бесплатно по ящикам, и её выпускал владелец холдинга. И её мечта чуть было не сбылась самым уродливым образом: озабоченный Стерлядкин стал подкладывать её под Царёва, владельца нескольких магазинов: «Жена не стенка, подвинется!»
Его слова, активного православного христианина, что-то разрешали.
Кончилось всё это плохо. Лера сказала:
–У вас ко мне какой-то нездоровый интерес.
У Стерлядкина стало обиженное лицо ребёнка, которого подло ударили:
–На первый раз прощаю. Но я могу вам запретить приходить сюда!
А в конце рабочего дня состоялся суд-тройка:
–Лера, вас просит зайти Эраст Эрастович, – пригласила Булкина.
Она ни о чём плохом не подумала.
В кабинете главного редактора столы были составлены буквой «Т». Стерлядкин восседал как на троне, только скипетра с державой не хватало. Одесную – Юрьев из отдела распространения, ошую – Булкина. А может быть, он и впрямь чувствовал себя Богом-Отцом?
–Егор Александрович, Татьяна Яковлевна! – высоким бабьим голосом начал Стерлядкин. – Сегодня после обеда я потерял покой! Валерия Павловна сказала, что у меня к ней «нездоровый интерес»! И я хочу сказать сейчас при свидетелях: мне, кроме моей Беллы, никого больше не надо, я уже старый и лысый! Меня все знают как примерного семьянина! Да если мне какая-нибудь двадцатипятилетняя даже и заплатит, я её всё равно трахать не буду!
Лера была в шоке. Если бы только знать заранее, где ты упадёшь! Он её со своей Беллой перепутал. Когда Стерлядкин подкладывал её под Царёва, он ставил свою шлюху Лере в пример: «Мне было сорок шесть, а ей двадцать один, я был женат, но моя Белла сказала мне: «Ты мой!»
–Так что, – вынес вердикт Стерлядкин, – в понедельник сюда, Валерия Павловна, больше не приходите. А если вы будете здесь сидеть, то я этот стол на помойку выброшу! – тут его голос сорвался на визг. – Почему у вас должно быть здесь рабочее место? Ни у Прозоровой, ни у Кондаленко нет здесь своего рабочего места! – Но до этого Стерлядкин сказал Лере, что платит ей по факту выхода на работу.– Я специально позвал сюда Егора Александровича и Татьяну Яковлевну, чтобы вы в очередной раз не обвинили меня в попытке изнасилования! Вы при дочери моей сказали, что я к вам пристаю! – как баба голосил Стерлядкин.
И Лера в который раз подумала: а не педораст ли он? Неужели у него хватает сил на молодую еврейку? Может быть, у него с ней – просто договор, ширма для его истинных склонностей?
Белла, которую Лера так никогда и не увидела,
–Я, вообще-то, вначале подумал, что она шутит, – сказал Стерлядкин, – а потом смотрю, а неё на лице ухмылка такая злобная. Она хотела разрушить мою семью! Я вас теперь боюсь, Валерия Павловна! Я проанализировал всё то, что она сказала, и понял, что её опасно оставлять в нашем коллективе. Она сказала сегодня: «Я – человек жестокий»!
–Да не было такого!
Лера не могла поверить, что всё это происходит с нею не во сне, а в реальности.
–А ещё она сказала: «Я ничего не боюсь!»
А вот это Лера и вправду сегодня прибавила для связки слов, но она боялась многого: врачей, больниц, ходить через понтонный мост через Клязьму, что умрёт её мать.
–Лера нарушила субординацию между начальником и подчинённым, – решила выслужиться Булкина.
–А об этом, Татьяна Яковлевна, я вообще молчу! – обречённо махнул рукой Стерлядкин.
–Почему вы в ваши двадцать пять лет такая жестокая?– прорычал доселе молчавший Юрьев.
–У меня уже умерла вся семья.
–Ну и что? – рявкнул Юрьев.
У Леры не укладывались в голове их отношения. В начале августа у Юрьева был день рождения, и Стерлядкин, поздравляя его, и подарив электрическую грелку для ног, при всех троекратно поцеловав в губы. Леру чуть не вытошнило. Стерлядкин с Юрьевым целовались и на встречах кандидатов в депутаты, и в администрации города. И Лера не могла смириться, что не в распутной Москве, а их рабочем городке, полном православных церквей, может быть гомосексуализм!
Приставал он и к верстальщику. Всех подчинённых, кроме своей дочери, Стерлядкин звал на «вы», по имени и отчеству или господами, а Антона Мирончука – тоже на «вы», но Антошей. «Какой он тощий! – ревниво, визгливым бабьи голосом, говорил Стерлядкин. – Таких бабы любят!»
–А мама жива? – вполне по-человечьи спросил Стерлядкин. – Если мама жива, тогда всё нормально.
–Так она больная вся,– купилась Лера, вспомнив грязные бинты, трофические язвы и отвратительный запах. Запах разложения заживо.
–У всех нас мамы больны! – отрезал Стерлядкин. – А у меня к вам, Валерия Павловна, всегда был здоровый интерес. Поддержать талантливую журналистку. Мы приняли вас, как родную. Вы получили за две недели две тысячи рублей! – заголосил он.– А вы пришли в мой дом и стали наводить свои порядки! Вы осквернили мой дом! У вас с языка сорвалось клише! Я – примерного семьянин, а вы молодая шлюха! Вы – провокатор!!! Чтобы духу вашего здесь не было! Даже иконы ваши – убрать!!!